— Ты когда-нибудь убивала?
Ань Лэ услышала голос у самого уха. Она обернулась – юноша, который только что стоял у ворот, уже был рядом, и не пойми когда успел. Его тускло-алые радужки в лунном свете казались болезненно-прекрасными – ни капли благородства, но и мальчишеской наивности в них тоже не было.
Взгляд его был безумным, жестоким – он, холодно и равнодушно, взирал на всё живое свысока, будто на траву под ногами.
Её маскировка не сработала вовсе.
— Х-Хуайсюй?!
Ань Лэ понизила голос и удивлённо спросила:
— Ты… всё это время меня видел?
— «Ночная Тень» – удобное заклинание, — ровно произнес Хуайсюй. — На ранге Элиты можно обратиться в тень, слиться с темнотой и стать неуязвимым для обычного оружия. Но у новичков полно изъянов – их тело всё ещё принадлежит миру живых.
— Ты просто скрыла свою форму. Но по сути – ты всё ещё здесь.
— Если не умеешь заметать следы, тебя обязательно заметит опытный человек.
— И потом… тебе не кажется, что одежда влажная?
Ань Лэ послушно ощупала платье – и правда, пальцы наткнулись на мелкие капли воды.
Когда она ждала у дверей дома Хуайсюя, а он подошёл поближе, её и правда на мгновение обдало прохладой. Тогда она решила, что это просто ночной ветер. А ещё – обернувшись, заметила, что Хуайсюй вдруг на неё смотрит. Но и тогда она не придала значения такой мелочи.
Теперь, прокручивая всё в голове, она поняла.
Должно быть, выходя из дома, он методично распылял мельчайшие капли воды в пустоту вокруг себя, используя сумрак как прикрытие – чтобы проверить, нет ли слежки.
Вот зачем он кружил у порога.
Девушка вспомнила, как сидела на корточках, украдкой подглядывая, как её окатывало волнами холода, а она всё думала, что Хуайсюй её не замечает. От стыда у неё заалели уши, а бледное лицо покрылось румянцем – таким соблазнительным, что дух захватывало.
Скорее всего, он тогда видел и то, как она, затаившись, корчила рожицы.
Просто Хуайсюй не захотел с ней связываться – посмотрел немного и ушёл.
И всё же он – настоящий гений из гениев. Управление водой – грубейший навык вроде стирки и мытья – а он умудрился превратить его в такой способ рассеивать невидимость.
То, что она смогла проследить за ним до этого места, тоже наверняка было с его молчаливого позволения.
— Ответь мне.
Хуайсюй повторил:
— Ты когда-нибудь убивала?
— Конечно, нет! — Ань Лэ поспешно замотала головой – даже если он её не видел.
Она всегда была послушным ребёнком, никогда не перечила родителям.
С чего бы ей вдруг убивать людей?
Даже одного сегодняшнего нарушения домашнего уклада – ночной прогулки без спросу и слежки за другим – ей хватило, чтобы ощутить колоссальное чувство вины.
А уж тем более – отнимать чью-то живую душу?
— Тогда сегодня убьёшь несколько.
Тон Хуайсюя был таким, будто он обсуждал обыденные домашние дела:
— Найдёшь безопасный уголок и будешь смотреть. Я сперва прикончу тех, с кем повозиться придётся, а остальных оставлю тебе.
— Возьмёшь своё копьё, применишь заклинания, которым тебя учили, – и убьёшь их всех.
— Никого в живых не оставляй.
Ань Лэ на мгновение остолбенела.
Это было предложение безумца.
Чтобы беззащитная жизнерадостная девушка – в ночь, когда она впервые ушла из дома одна, – взяла копьё и пошла убивать.
Пусть даже практика «Писания об Уничтожении Бедствий Трех Миров» и предрекала ей, что ради искупления бедствий ей придётся убивать, а ради защиты всех живых – карать зло, но сейчас она ещё не была к этому готова психологически.
Не слишком ли рано?
Слишком внезапно.
Неужели Хуайсюй позволил ей пойти за ним именно для того, чтобы научить её убивать?
Люди во дворе всё ещё затаились, настороженно вглядываясь в темноту. А за оградой юноша и девушка смотрели друг на друга: жестокие алые глаза – на обычно мягкие, но сейчас уклончивые, бледно-золотистые. Их взгляды сталкивались, будто пытаясь вонзить друг в друга какую-то мысль.
— Или ты снова собираешься сбежать?
— Нет! — Девушка неловко опустила голову. Глаза её блестели, а голос дрожал, как натянутая струна. — Но ты хоть объясни – зачем это делать?
— Ведь это убийство, Хуайсюй.
— Убрать живого человека из этого мира – чтобы он никогда больше не шелохнулся, навсегда покинул родных и близких, а всё, что было в его жизни, обратилось в пустоту… Разве это не ужасно? Какую же решимость нужно иметь, чтобы взвалить на себя чью-то смерть?
— Ты должен сказать мне – зачем?
Девушка шмыгнула носом. Влажный блеск застилал её золотистые глаза – она, казалось, вот-вот расплачется, но не отводила взгляда. Всё так же пристально, не мигая, смотрела тебе в глаза.
Никто не захотел бы ранить такую девушку.
Но её обычная живая улыбка исчезла, смытая жестоким предложением об убийстве, – и на смену ей пришла хрупкая, едва скрываемая уязвимость.
И всё же она продолжала смотреть на тебя.
Ожидая объяснений.
— …Ты слишком мягкотелая, — Хуайсюй отвернулся, не желая на неё смотреть.
Будь на её месте Чимин – та бы и не колебалась.
Но Ань Лэ колебалась.
Разве Чимин в начале своего пути была такой же слабой?
Почему, судя по тому, что он раскопал, Чимин убила впервые чётко и решительно, без тени сомнений?
Она должна была быть настоящим сильным человеком, который всегда следует своей воле.
А не такой… от которой стоит заговорить о жестоких вещах – и она уже ревёт.
… Отвратительно.
Он помолчал, но всё же объяснил:
— Я могу дать тебе три причины: личную, общепринятую моральную и лично для тебя.
— С личной точки зрения – ты практикуешь «Писание об Уничтожении Бедствий Трех Миров», собираешься избавлять мир от бедствий, пройти через лишения, чтобы достичь ранга Небожителя. Убийство – неизбежный этап на этом пути. Крайние злодеи не заслуживают искупления.
— Не заслуживают искупления? — Переспросила Ань Лэ, глядя на Хуайсюя, и, не подумав, выпалила:
— А если они не крайние? Ну, может, когда-то были хорошими людьми, но потом…
— Не бывает такого! — Жёстко оборвал её Хуайсюй. — Короче: если надо убивать – убивай. Не жалей, не смягчайся из-за прошлой дружбы, мольбы о пощаде или ещё какой чепухи – ты должна сама выбирать верный путь своей волей.
— К тому же, психология тех, кто убивал, и тех, кто нет, – это две большие разницы.
— Чем раньше привыкнешь к чувству убийства, тем полезнее будет, когда потом столкнёшься с настоящей схваткой не на жизнь, а на смерть.
Ань Лэ вдруг стало невыносимо больно. Копьё в руках словно накалилось – чем больше она слушала Хуайсюя, тем сильнее становилась эта боль.
Копьё в её руках звалось «Покаянием».
Кто должен каяться?
За что?
Если для крайних злодеев нет искупления – почему оно требует именно такого исступлённого, полного раскаяния голоса, а не просто убийства?
И она спросила снова:
— Но в чём виноваты те, кто внутри?
— Это вторая причина, которую я тебе обещал, — ровно ответил Хуайсюй. — Это логово работорговцев. Они зарабатывают похищениями и продажей людей – каждый из них отпетый преступник. По законам Облачной Башни убить такого – значит совершить подвиг во имя справедливости.
— Тебе не нужно испытывать угрызений совести, убивая злодеев.
— Отнимая жизнь, ты спасаешь жизни.
— Если тебе совсем невмоготу – вспомни, о чём рассказывала сегодня Чу Хуэйхуэй. Вспомни того, кого мы видели у входа в гостиницу.
— Это и есть желание спасти мир, пережить все бедствия до конца.
Он замолчал, холодно глядя на Ань Лэ, и не стал упоминать последнюю, «личную» причину.
Кто-то во дворе осторожно высунулся наружу, но, никого не заметив, испуганно юркнул обратно и захлопнул дверь.
Впервые Ань Лэ слышала, чтобы Хуайсюй так терпеливо и подробно объяснял ей причины – он даже не скрывал своей заботы. Но цель была так жестока: заставить её, в эту самую ночь, взять копьё и пойти убивать людей.
Даже если это злодеи – это всё равно убийство.
Руки, никогда не знавшие крови – сегодня отнимут чью-то жизнь.
Сможет ли она?
Её далёкая мечта была лишь в том, чтобы собрать рюкзак, странствовать по самым прекрасным местам на свете и жить свободно и радостно.
Ань Лэ вглядывалась в глаза Хуайсюя, пытаясь разглядеть, скрывается ли за холодом его алых зрачков хоть какая-то иная эмоция. Была ли там крупица дружеского тепла, минутная жалость или, быть может…
Непоколебимое, само собой разумеющееся доверие?
Действительно ли она видела в его глазах эту безусловную веру?
Словно глядя на нее, он видел кого-то другого.
Девушку, невероятно похожую на нее, но в то же время совершенно иную.
До такой степени…
Что ей сказать?
И почему все волнение вдруг бесследно исчезло?
Хаос мыслей в ее голове внезапно сменился странным оцепенением. Будто речные потоки в дождливый день омыли пыльный камень – когда все стихло, на нем начала медленно, пятнышко за пятнышком, проступать горькая плесень.
Лицо Ань Лэ вдруг сделалось спокойным, слезы в глазах высохли. Она уставилась прямо на стоявшего перед ней почти безупречного юношу – этого несносного, неискреннего, подлого, но в то же время невероятно притягательного и дорогого ей человека.
Спасти мир, избавить его от всех бед – какая далекая, невообразимо грандиозная цель.
Но к ней самой она не имела никакого отношения.
— …Как это подло, — тихо произнесла она.
— Что?
Хуайсюй недоуменно посмотрел на нее:
— Неужели у тебя возникли какие-то внутренние противоречия?
— Нет, — девушка спокойно встретила его взгляд и так же тихо продолжила:
— Ты ведь все время принимаешь меня за кого-то другого. И та, другая, должно быть, очень похожа на меня. Даже сейчас ты не видишь разницы между нами.
— Я и раньше подозревала нечто подобное, но не решалась поверить. И лишь теперь убедилась окончательно: ты пытаешься вылепить из меня ту, кого хорошо знал.
— Я для тебя лишь фальшивка. Как подделка под оригинал.
— …Это не так, — возразил Хуайсюй.
— Пусть будет по-твоему, — она не сводила с него глаз. В ее бледно-золотых зрачках сквозила невыразимая печаль и безмятежность. Привычная живость и оптимизм покинули ее, уступив место какому-то неземному, божественному спокойствию.
Именно этот взгляд Хуайсюй знал лучше всего.
Взгляд, в точности как у Чимин.
Она смотрела на него совершенно бесстрастно, и от этого спокойствия веяло вечностью. Но за этой запредельной безмятежностью угадывалась глубокая скорбь. И когда эти золотистые глаза пристально всматривались в самую душу, эта скорбь отзывалась острой болью в сердце.
— Я возьму копьё и буду убивать, как ты велишь, ради справедливости, самосовершенствования или чьих-то идеалов. Пусть даже у меня самой никогда не было столь великих стремлений, как спасение мира.
— С самого начала я всего лишь хотела быть вестником и беззаботно путешествовать.
— Я называю тебя подлецом, потому что ты заставляешь девушку отказаться от ее мечты, меняешь ее навсегда, но при этом трусливо отказываешься признать ее даже просто своим другом.
Хуайсюй попытался возразить, но она мягко прижала изящный указательный палец к его губам. Девушка смотрела на него так спокойно и пристально, словно пыталась выжечь этот взгляд в его памяти, навсегда разрушив укоренившийся образ.
Она прошептала:
— Не спеши отрицать.
— Я говорю это лишь ради того, чтобы ты запомнил: даже если я возьму в руки оружие, я не стану той, кого ты знал.
— Я навсегда останусь Ань Лэ, а не какой-то там Чимин.
— Искать во мне тень другой девушки, самовольно подменять меня ею… Тебе не кажется, что это слишком жестоко по отношению ко мне?
— Пожалуйста, называй меня по имени.
Ань Лэ серьезно добавила:
— И еще… я хочу стать твоим дру…
— Третья причина, — Хуайсюй резко развернулся к ней спиной. Его голос прозвучал ровно и бесстрастно:
— Мой личный мотив.
— Я хочу, чтобы ты стала сильнее. И тогда… тогда я дам тебе шанс.
— Шанс отомстить мне.
— Если сумеешь одолеть меня, то будешь вольна распоряжаться моей жизнью как пожелаешь.
Он снова повернулся к ней и посмотрел Ань Лэ прямо в глаза:
— Но только не сейчас. Я ни за что не признаю нас друзьями. Это было бы слишком несправедливо – и по отношению к тебе, и по отношению ко мне.
— Что же касается всего, что я делаю для тебя теперь…
— Не заблуждайся на этот счет. Я лишь выполняю обещание, данное твоей сестре.
— И к тебе лично я не испытываю никаких чувств.
·
— …Отомстить? Что это значит? — Ань Лэ растерянно моргнула, ничего не понимая. Однако Хуайсюй не стал ничего объяснять – он развернулся и решительно вошел в ворота усадьбы.
Она ведь только что набралась храбрости и высказала ему все, что было на душе.
И получить в ответ вот это?
Почему он так внезапно отвернулся?
Но ведь мгновение назад ему тоже было больно. В ту секунду, когда она твердо заявила, что она «Ань Лэ, а не Чимин», на его холодном лице отчетливо промелькнуло замешательство.
Этот несносный, упрямый мальчишка… О чем он только думает?
Когда она заговорила о дружбе, в его глазах явно отразилась печаль. Ее слова заставили его дрогнуть – он колеблется, но из-за каких-то внутренних оков упорно отказывается это признать.
Так было и в прошлый раз, и сейчас.
Неужели просто стать друзьями – это так трудно?
Общаться с девушкой, которая искренне тянется к тебе, и при этом упорно видеть в ней кого-то другого… Ну не подлец ли?
И еще это упоминание о сестре.
За последние дни она уже столько раз невзначай говорила ему об этом. Почему этот упрямец никак не хочет поверить, что у нее никогда не было никакой сестры?
В каком мире он живет?
Что сделало его таким?
Ань Лэ потерла ладонями щеки, обреченно вздохнула и снова весело улыбнулась. Хранить столь серьезную мину слишком долго было для нее непосильной задачей.
Да и как можно оставаться серьезной без твердой решимости в сердце?
Впрочем, раз уж он сам пообещал дать ей шанс, нужно просто хорошенько постараться.
Она обязательно сокрушит его своей искренностью и дружбой!
Комментарии