Как только барабанная дробь оборвалась, генерал Крауч замер перед Люком.
Вблизи лицо заместителя начальника штаба Армии казалось изборожденным глубокими морщинами, словно шрамами. Это были следы лет, проведенных как в окопах, так и в схватках с политиками на Капитолийском холме.
Люк даже почувствовал исходящий от генерала специфический аромат – смесь запаха кубинских сигар и того неуловимого, трудноописуемого духа, который присущ только власти.
Серые глаза генерала изучали Люка из-под тени козырька. Спустя мгновение он нарушил тишину.
— Вольно, сынок.
Выражение вдохновенного оратора мгновенно исчезло с его лица, сменившись тем холодным, оценивающим взглядом, который можно встретить лишь в закрытых кабинетах Пентагона.
Таковы были два лика власти.
Генерал взял с бархатного подноса тяжелую Солдатскую медаль и начал прикреплять ее к груди кадета.
Хотя на парадном мундире заранее были предусмотрены петли, генерал самолично с усилием вдавил булавку. Сопротивление металлической застежки отчетливо передалось в грудную клетку Люка.
На этом расстоянии – меньше полуметра, когда они могли слышать дыхание друг друга, – голос генерала прозвучал низко и многозначительно:
— Я видел баллистический отчет отдела уголовных расследований, мальчик.
— Три выстрела. И ни один не задел жизненно важных органов. Точно, как при хирургической операции. Ты понимаешь, что это значит?
Люк смотрел прямо перед собой. Почти не разжимая губ, он ответил тихим, спокойным голосом, предназначенным только для ушей генерала:
— Это значит, сэр, что у военного трибунала стало на одно хлопотное дело меньше.
— А еще это значит, что у «Нью-Йорк Таймс» стало на один заголовок меньше – о расовых чистках внутри Армии.
Пальцы генерала, поправлявшие ленту, замерли на долю секунды.
Он приподнял веки, и в тени фуражки промелькнула искра искреннего восхищения.
— Умно, — тихо произнес генерал с налетом иронии. — В нынешнем Вест-Пойнте осталось не так много кадетов, которые разбираются в политике лучше, чем в тактике.
Вручение завершилось.
Высшая награда сухопутных войск в мирное время теперь принадлежала расчетливому охотнику.
Генерал отступил на шаг и вновь заговорил по-отечески громко, чтобы слышали все:
— Отличная работа, Люк! Вашингтон гордится тобой! Не дай этой медали заржаветь.
— Для меня это честь, сэр. Долг, Честь, Отечество!
Оба одновременно отдали честь.
Щелк-щелк-щелк…
Со стороны ложи прессы обрушился ливень затворных щелчков.
Вспышки безумно мигали, фиксируя этот миг: молодой кадет с волевым лицом голливудского героя и медалью на груди обменивается салютом с четырехзвездным генералом.
…
Позже, зал Каллэм-холл.
Согласно двухсотлетней традиции Вест-Пойнта, как только торжественный парад заканчивается, обычные кадеты, словно сорвавшиеся с поводка псы, несутся в казармы.
Там они сбрасывают удушающую парадную форму и устремляются в бары городка Хайленд-Фолс в поисках дешевого пива и девчонок.
Но для немногих избранных настоящая работа только начиналась.
Это и был так называемый «Прием у суперинтенданта Вест-Пойнта».
Если плац был витриной для налогоплательщиков, то Каллэм-холл в эти минуты превращался в гримерку американской машины насилия.
Здесь воинское звание переставало быть единственным пропуском. Ходила иная, более скрытая валюта – влияние. Именно оно было здесь твердым эквивалентом.
Внутри зала огромные богемские люстры разливали томное теплое золото.
Атмосфера больше не была торжественно-суровой; она наполнилась приторным ароматом дорогого бурбона, шлейфом кубинских сигар и сладким запахом женских духов с нотками туберозы.
Люк поднял голову, скользнул взглядом по портретам павших полководцев прошлых лет и посмотрел на выбитые золотом названия полей сражений под самым потолком – места, где солдаты проливали кровь за эту страну.
Теперь же эти названия служили лишь декорациями для ярмарки тщеславия, где живые генералы звенели бокалами.
Это был не просто банкет, а светский раут армейской аристократии.
В углу член сенатского комитета по вооруженным силам вполголоса беседовал с суперинтендантом академии – скорее всего, речь шла о распределении бюджета на следующий финансовый год.
С другой стороны несколько дам в сшитых на заказ вечерних платьях сравнивали чистоту бриллиантов на своих шеях; их мужья в большинстве своем были либо оборонными подрядчиками, либо лоббистами, ушедшими в «Raytheon» после отставки.
Люк стоял в одиночестве у края террасы со стаканом содовой со льдом.
Он не спешил вливаться в круги. Как главный «экспонат» вечера, он уже выполнил свою задачу, позволив нескольким генералам похлопать себя по плечу для совместных фото.
Теперь ему нужно было сохранять трезвость.
В этой комнате, полной алкоголя и лицемерных комплиментов, ясный ум был непомерно дорогой роскошью.
Он всматривался в ночную темноту за окном, словно терпеливый охотник.
— Вид на Гудзон ночью прекрасен, не так ли? Особенно когда не нужно беспокоиться об оплате учебы на завтра или о том, что какой-нибудь тупоголовый сынок богача сделает тебя козлом отпущения.
Мягкий, элегантный, но с неким металлическим подтоном голос раздался совсем рядом.
Люк обернулся.
Перед ним стоял белый мужчина лет сорока. Костюм от «Brioni» темно-серого цвета сидел идеально, на воротнике рубашки – ни единой морщинки.
На нем не было формы, но исходящая от него аура невозмутимости была сильнее, чем у любого из присутствующих генералов.
Взгляд Люка остро зацепился за манжету мужчины – серебряная запонка с изящной гравировкой: весы и меч.
«Общество федералистов».
Символ высших юридических кругов Вашингтона, инкубатор для консервативных судей и адвокатов, а также знак отличия элитных лоббистов с К-стрит.
— Вы из «серебряных запонок», — Люк не стал использовать вежливые обороты, его тон был будничным, как констатация факта.
— Эдвард Стерлинг, специальный советник юридического департамента Пентагона, — мужчина улыбнулся и протянул ухоженную руку.
— Разумеется, некоторые мои клиенты – те самые генералы, чьи имена не должны появляться в скандальных хрониках «Вашингтон Пост», – предпочитают называть меня экспертом по управлению рисками.
Люк пожал его руку. Это была рука человека, который не пачкался в крови, но убивал при помощи параграфов закона.
— Полагаю, у вас ко мне дело, — Люк убрал руку и отхлебнул содовой, в его глазах заиграл интерес.
Стерлинг усмехнулся – так банкир радуется идеальному отчету.
Он достал из внутреннего кармана пиджака белый плотный конверт без каких-либо пометок и небрежно положил его на высокий столик перед Люком.
Движение было настолько будничным, словно он отбросил использованную салфетку, – его совершенно не заботило, смотрит ли кто-то со стороны.
В Вест-Пойнте сделки такого уровня часто совершались у всех на виду, потому что никто не смел задавать вопросы.
— Здесь двадцать тысяч долларов. Старые купюры, номера не по порядку. Никакой налоговой отчетности, никаких следов происхождения.
Стерлинг взял свой мартини и сквозь янтарную жидкость посмотрел на Люка:
— Считай это скромным жестом частной доброй воли от нескольких сенаторов и родителей-генералов.
— Доброй воли? — Люк мельком взглянул на конверт, но не протянул руку, как того ожидал Стерлинг.
Комментарии