Мяо Диньян поморщился, однако всё же ответил мягко:
— Есть досыта нечего, ради кого тут надрываться?
Мэй Инцзинь всё не успокаивался и сурово прикрикнул:
— Разве в нашей Великой Мин перевелись верные мужи? Ты же подданный императора, как тебе не стыдно пренебрегать долгом и любовью к родине?!
— Долгом перед императором? Да пошел он к черту! — Мяо Диньян взорвался, словно ему наступили на хвост. — Из-за этих проклятых мы, смерды, чуть всей семьей с голоду не подохли! Если бы не торговля солью, я бы уже давно подался к банде Ли Цычэна!
— Государь для слуги – всё равно что небо для земли, они превыше отца и матери… — Лицо Мэй Инцзиня перекосило от гнева, он грохнул кулаком по столу, но на полуслове Чжу Цылан удержал его за руку.
— Мэй-дабан, брат Мяо просто доведен до отчаяния, — Чжу Цылан похлопал его по тыльной стороне ладони. — Во всем виновата клика гражданских чиновников, не стоит больше об этом.
Спор между ними не был неожиданностью. Хотя они только что сражались плечом к плечу, то было лишь перед лицом внешнего врага.
Позиции Мэй Инцзиня и Мяо Диньяна изначально лежали по разные стороны баррикад.
Будучи евнухом, Мэй Инцзинь черпал всё свое положение исключительно из продолжения императорской власти.
Потому евнухи – прирожденные роялисты, хотя, конечно, преданные лишь конкретному императору.
Мяо Диньян происходил из контрабандистов, торгующих солью, так что о его позициях и говорить нечего. Чтобы эти двое нашли общий язык, разве что основатель династии Хунъу должен был воскреснуть.
Впрочем, Чжу Цылан вовсе не собирался разрешать их разногласия. Если бы два влиятельных вассала вдруг стали друзьями, он бы ночами спать перестал.
Мяо Яньшэн, сообразив, к чему идет дело, поспешно принес извинения: мол, племянник молод и глуп, сморозил глупость, не судите строго, – и попытался увести его.
Однако Чжу Цылан перехватил руку Мяо Яньшэня и серьезно произнес:
— Брат Цзингао абсолютно прав, в чем же его вина? Покойный император хоть и был героем, но людей расценивать так и не научился!
Услышав это, Мэй Инцзинь резко обернулся и уставился на него во все глаза с нескрываемым изумлением.
— Чего ты на меня уставился? — Чжу Цылан говорил с непреклонной уверенностью. — Если в государстве есть обличающие министры, оно не падет; если в семье есть дерзкие дети, она не разорится. Разве я не прав?
Встретившись взглядом с Мяо Диньяном, Чжу Цылан вымолвил с абсолютной торжественностью:
— Двор захвачен кликой гражданских чиновников, государь оказался в изоляции. А брат Цзингао промышляет контрабандой соли и не дает наживаться этим чинушам – вот это и есть истинная преданность государю!
— Сказано верно! — За столько лет впервые кто-то открыто одобрил его поступки, и Мяо Диньяну стало так отрадно, что, казалось, каждая пора на теле раскрылась. — Ну-ка, наливай еще по одной!
Они опрокинули еще по чарке, после чего Чжу Цылан легонько постучал по столу:
— И все же, брат Цзингао, мне придется тебя в кое-м чем поправить.
Словно догадавшись, о чем заговорит Чжу Цылан, а может, опасаясь, как бы тот не истолковал его слова дурно, Мяо Диньян тут же выпалил:
— Я знаю, на самом деле я вовсе не лишен преданности! Когда губернатор Лу сколачивал ополчение, я ведь сам рвался на войну…
— Я вовсе не об этом. Я к тому, что называть Ли Цычэна мятежником – скверная привычка, мне это претит, — сурово произнес Чжу Цылан. — Ли Цычэн, как и тайши Эсен, – истинный верный слуга Великой Мин!
То ли они ослышались, то ли этот ответ прозвучал слишком оглушительно, но вокруг воцарилась мертвая тишина.
Мяо Диньян переваривал услышанное добрую минуту:
— Н-но ведь я слышал, что Пекин захватил как раз этот самый мятежник Ли Цычэн!
— Ли Цычэн отправился в Пекин, чтобы искоренить окопавшуюся там клику чиновников, чтобы спасти покойного императора, а вовсе не для того, чтобы его убить, — Чжу Цылан постучал костяшками пальцев по палубной доске. — Если бы к моменту, когда Ли Цычэн вошел в город, император был жив, это можно было бы назвать триумфальной встречей двух армий!
Ли Цычэн и император Чунчжэнь триумфально соединяют силы в Запретном городе?
Мяо Яньшэн и Мяо Диньян переглянулись: это… это же бред какой-то!
— Разве покойного императора до самоубийства довел не Ли Цычэн?
— Ли Цычэн довел императора до самоубийства? Не смешите мои тапочки, — с абсолютной убежденностью заявил Чжу Цылан. — До самоубийства императора довела исключительно чиновничья клика! Иначе почему в предсмертной записке он винил лишь министров, но не призывал: «Соберитесь с силами, отомстите за меня и убейте Ли Цычэна»?
Более того, если бы император смог вырваться из Пекина и уйти на юг, за ним осталась бы хоть половина империи. Почему же он не сбежал? Да потому что ему не дали! Клика гражданских чиновников заперла все двери именно из страха, что он благополучно соединится с Ли Цычэном и не допустит повторения истории с тем разом, когда Эсен конвоировал императора Инцзуна.
— Но погодите, если Ли Цычэн так предан Мин, с какой стати император повесился? — Мяо Яньшэн уже не мог сдерживаться.
— Да потому что императора обманула чиновничья клика! Разве вам незнакомы эти штучки с сокрытием правды от верхов и обманом низов? — Чжу Цылан покачал головой. — Отношения императора с Ли Цычэном точь-в-точь как у императора У-цзуна с мятежным князем Нин во время смуты Ван Янмина. Вся разница лишь в том, что У-цзун был в курсе, а покойный император – нет.
Мяо Диньян поскреб в затылке и переспросил:
— Ван Янмин? Мятеж?
— Именно так, но об этом я расскажу тебе в другой раз, тут придется начать аж с тумуской катастрофы.
— Но все, что доводилось слышать мне, звучало совсем иначе, — Мяо Яньшэн все еще не мог с этим смириться.
— Всё, что ты слышал, было тщательно отшлифовано кликой чиновников, — Чжу Цылан развел руками. — У литератора перо в руке – что хочет, то и пишет.
Мяо Яньшэн и сам чувствовал подвох, но, глядя на такую непоколебимую уверенность Чжу Цылана и не видя ни малейшей причины тому лгать, он поневоле начал сомневаться.
Неужели Ли Цычэн и впрямь верный подданный Великой Мин?
Неужели он, подобно покойному императору, стал жертвой обмана так называемой «клики гражданских чиновников»?
В конце концов, они были всего лишь соледобытчиками из соляных рядов, откуда им, простым контрабандистам, знать реальное положение дел лучше члена императорского клана вроде Чжу Шоу?
— П-правда ли это?
Если Мяо Яньшэн еще сохранял долю скепсиса, то Мяо Диньян поверил почти безоговорочно.
Будучи рядовым контрабандистом, откуда он мог знать о столь возвышенных материях? Он слышал лишь уличные сплетни.
Что же до предсмертных слов императора о том, что «все министры ошиблись», то об этом ему действительно доводилось слышать.
Еще недавно Мяо Диньян счел бы слова Чжу Цылана диким бредом.
Но теперь, узнав о его высоком происхождении из императорского рода, он прислушался – и чем больше думал, тем больше смыслу находил в этих речах.
Тем более что в этой версии спаситель простого народа Ли Цычэн оказывается хорош, и истинный государь Поднебесной – тоже хорош.
Единственными злодеями выходили те самые продажные чинуши, которых он ненавидел всей душой.
В итоге в головах простых людей вроде Мяо Диньяна сошлись воедино три терзавших их противоречия: суровая реальность, вера в мудрого правителя и врожденная добродетель человека.
Пусть Мяо Диньян и промышлял контрабандой соли, но заложенная за двести лет правления Мин идея преданности трону выветрилась из голов не так-то просто.
Выберешь Ли Цычэна – значит, мудрый государь плох; выберешь императора – значит, мятежник, обещавший отменить налоги, плох. Но теперь-то всё встало на свои места…
Это не император плох, это чиновничья клика всё испортила своими указами!
— Вот оно как! — Мяо Диньян с размаху хлопнул ладонью по борту судна. — Снова эти проклятые чинуши!
Ему было всего девятнадцать, он пылал юношеским жаром, а такие высокие материи при нем отродясь никто не обсуждал.
К тому же кем приходился ему Чжу Цылан?
Они прошли через смертельную схватку, тот спас ему жизнь, и пусть временами вел себя чудаковато, но зато обладал реальной силой.
А главное – будучи членом императорской фамилии, он не только не побрезговал солеторговцем, но еще и заступился за него.
Раз уж все его предыдущие слова были абсолютно правильными и так близки его сердцу, то и в этом последнем утверждении, пусть даже оно сомнительно, наверняка есть зерно истины.
В конце концов, другой версии он отродясь не слыхал.
Выдохнув из груди скопившуюся тяжесть, Чжу Цылан помрачнел лицом, в его голосе смешались ярость и горечь:
— Не будь этой клики чиновников, Ли Цычэн стал бы для нашей Мин вторым Го Цзыи!
Мяо Диньян сделал большой глоток вина и принялся сокрушенно цокать языком:
— Какая жалость…
Не успело замереть эхо его слов, как раздался глухой стук – это новоиспеченный секретарь госпожа Фан опрокинулась навзничь.
Все бросились к ней и увидели, что лицо ее раскраснелось, как отвар, а зубы крепко сжаты.
Мяо Яньшэн опрометью обежал каюты для пассажиров и привел лекаря, знающего толк в медицине.
Тот пощупал пульс, отнял пальцы и сложил руки в поклоне:
— С госпожой всё в порядке, она просто перенервничала, кровь прилила к голове, и оттого она лишилась чувств. Я поставлю ей пару иголок, разгоню кровь, и она придет в себя.
То есть ее просто довели до обморока?
Ошеломленные люди переглянулись, не понимая причин.
Довести человека до обморока могла лишь невероятная ярость, но ведь только что ничего особенного не происходило.
Наконец Мяо Диньян хлопнул себя по лбу:
— Понятно! Госпожа Фан, должно быть, заслушавшись мудрых речей брата Чжу, до глубины души возмутилась гнусностью чиновничьей клики и несправедливостью к Ли Цычэну, оттого ее и хватил удар.
Чжу Цылан сперва опешил, а затем поднял большой палец вверх:
— Хоть секретарь Фан и женщина, а в ней чувствуется истинная преданность Великой Мин! Чжу Цылан одобряет.
Комментарии