Глава 86: «Путь к числу „5.“»
На следующий день Итан Хоук выкатил маркерную доску в центр кабинета мэра.
На доске черными магнитами были закреплены девять фотографий, выстроенных в два ряда. Под каждым снимком маркером были выведены имя, номер округа и краткая справка.
Лео сидел в кресле, крутя в пальцах ручку, и изучал эти лица. Многих он видел в новостях, с кем-то пересекался за кулисами дебатов, а некоторые были ему совершенно незнакомы. Но именно эти девять человек в ближайшие четыре года будут распоряжаться его судьбой на посту мэра.
— Мы победили на улицах, мы победили на участках, мы даже вытурили Картрайта, — зазвучал голос Рузвельта. — Но если ты хочешь провести бюджет и запустить вторую фазу Плана возрождения, тебе нужно пройти этот рубеж. Городской совет Питтсбурга. Здесь твои указы – лишь клочки бумаги, если ты не получишь заветную цифру.
Итан размашисто написал наверху доски: «5».
— Девять депутатов. У каждого один голос. Тебе нужно пять. Простое большинство. Получишь пять – и ты Цезарь этого города. Не получишь – останешься декоративным фикусом, который только подписывает ведомости на собственную зарплату.
Лео смотрел на цифру. Пять. Кажется, так мало. Но при взгляде на фотографии это число обретало вес могильной плиты.
Итан принялся разбирать по косточкам этих девятерых «удельных князей», засевших в разных углах города.
— Сейчас расклад три – два – четыре. — Итан провел две вертикальные черты, разделяя фото на группы. — Сначала вот эти. Твоя оппозиция. Чтобы получить хотя бы один голос отсюда, придется заплатить непомерную цену.
Кончик маркера замер на первом фото. Белый мужчина лет пятидесяти, волосы зализаны назад, дорогой костюм индпошива, в глазах – расчетливость дельца.
— Гэвин Стоун. Депутат от второго округа, представляет деловой центр и богатейший Сквиррел-Хилл. Прямой агент «Морганфилда» в совете, ярый защитник интересов торговой палаты. Он против любого повышения налогов и любого регулирования, которое может задеть бизнес. Для него твой План возрождения – это манифест социалиста, грабящего богатых.
Маркер переместился ко второму снимку. Женщина средних лет с короткой стрижкой, в очках, с поджатыми губами и едким выражением лица.
— Линда Росси, пятый округ. Политическая союзница Картрайта. Сам он ушел, но созданная им система старых чиновников и подрядчиков, кормящихся от городских контрактов, теперь сплотилась под ее знаменами.
Наконец, Итан указал на третье фото. Крупный мужчина с мощной шеей и грубыми чертами лица.
— Пит Миллер. Девятый округ, оплот консервативных белых окраин и полицейского профсоюза.
Лео присмотрелся к лицу, оно показалось ему знакомым.
— Он как-то связан с Дэйвом Миллером, бывшим комиссаром, которого Картрайт упрятал за решетку? — Спросил Лео.
— Дальний родственник, — подтвердил Итан. — К тому же они оба состоят в одном ирландском полицейском клубе. Твой демарш на площади против полиции настроил его крайне враждебно.
Лео разглядывал эту троицу. Сплошной монолит, ни единой трещины.
Итан перевел маркер на другую сторону, где было всего два снимка.
— А это наш базис. Железные союзники, эти голоса у нас в кармане. Первая – Аиша Уильямс, третий округ, Хилл-Дистрикт. Молодая прогрессистка, как и ты, поднялась на волне низовой мобилизации. Твоя речь в Хилл-Дистрикт очень ей помогла, она поддержит План возрождения обеими руками. Второй – Бенджи Коэн, четвертый округ, студенческий Окленд. Профессор политологии из Питтсбургского университета, радикальный левый интеллектуал, естественный союзник фракции Сандерса. Он бывает занудой, но в принципиальных вопросах он за нас.
Итан обвел оставшиеся четыре фотографии большим кругом.
— И вот главная проблема, Лео. Центристы. Колеблющиеся. Флюгеры. У этих четверых нет четкой идеологии. Они не принадлежат «Морганфилду» целиком, но и нам не доверяют. Их волнует только одно: выгода. Это и есть решающие четыре голоса.
— Забавно, — прозвучал в голове Лео голос Рузвельта. — Девять человек – девять разных интересов. Каждый охраняет свой огород, каждый ценит свой голос как жемчужину в короне. — Рузвельт будто заново изучал эти лица глазами Лео, как когда-то изучал упрямых судей Верховного суда. — Это самая тонкая и жестокая часть американской политики, Лео. Власть распилена, уравновешена и заперта в сцепленных шестернях. Любой, кто захочет резко крутануть этот механизм, рискует переломать пальцы.
«Тебе нужно собрать их воедино. Заставить эти разрозненные шестерни работать на твою колесницу. Но не путай политику с личной вендеттой».
Голос Рузвельта стал глубже.
«Посмотри на троих противников. Они не чудовища и не просто плохие люди. Они честно исполняют свой долг, как ты исполняешь свой. За этим столом каждый – представитель интересов и рупор своего класса. Те трое хотят твоего провала потому, что твой успех ударит по тем, кого они представляют».
«Это политическая игра большинства. Здесь истина – не то, что написано в книгах, истина – в руках большинства. Ты не переубедишь их логикой, потому что ваши задницы сидят на разных стульях. Единственное, что ты можешь – это склонить центристов, притянуть сомневающихся и создать свое большинство. Когда за тобой будет численный перевес, твоя воля станет истиной, а твой приказ – законом. И как бы они тебя ни ненавидели, им придется замолчать и подчиниться. Таковы правила».
Лео спросил мысленно:
— Господин президент, как вы справлялись с такими людьми? Как вы заставляли тех, кто вас ненавидел, голосовать за ваш Новый курс?
— Шантаж, подкуп, разделение, привлечение, — Рузвельт выдал четыре слова. — Я манил депутатов из колеблющихся штатов ассигнованиями на общественные работы, обещая плотины и мосты в их округах в обмен на голос. Я выступал по радио, поднимая народ, чтобы тысячи избирателей заваливали своих депутатов письмами: «Голосуй за президента или вылетишь на следующих выборах». А для самых упрямых я искал рычаги давления, копал под них, делая их жизнь невыносимой.
— Лео, перед этими девятерыми ты не должен быть просителем. Ты обязан быть завоевателем. Не надейся на их благоразумие – они понимают только язык силы.
Лео смотрел на снимки, и те казались ему неприступными горами. В этот момент Итан заговорил снова:
— Лео, нам нужно особо сосредоточиться на этом человеке. — Итан ткнул пальцем в центральное фото. Даже на снимке этот человек источал неприятную скользкость. Томас Моретти. Председатель городского совета Питтсбурга. — О нем стоит поговорить отдельно. Если Картрайт был явным императором, то Моретти – это тайный привратник.
Лео изучал фото. Шестьдесят лет, итальянец, широкое лицо, маска дежурной доброжелательности, скрывающая холодное безразличие.
Мэры приходят и уходят, а председатель остается.
— Сначала расскажи мне подробнее об остальных троих, — попросил Лео.
Итан провел от Моретти три линии к другим фото.
— Эти трое – центристы, те самые колеблющиеся голоса. — Итан указал на первого, седовласого и с виду тугодумного старика. — Билли Уайлдер, все зовут его Старина Билли. Представляет традиционные профсоюзные районы. Но он не Фрэнк. Фрэнк – боец, а Билли – лавочник. Его волнует только то, выбьет ли он для своего округа побольше парковочных мест или пристроит ли племянника на непыльную должность в мэрии.
Маркер перешел ко второй, латиноамериканке в ярком костюме.
— Самира Родригес, район Бруклин. Прагматична до цинизма. Она всегда на стороне сильного, на стороне победителя.
И последний – мужчина в золотой оправе, выглядящий как типичный интеллигент.
— Стани Бек, представляет пригородные кварталы среднего класса. Больше всего боится беспорядков и повышения налогов.
Итан сделал паузу:
— Интересы этих троих в базе не противоречат нашим. Билли нужны парковки, Родригес – разрешения на перепланировку торговых зон, Беку – бюджет на патрулирование. Они торговцы, а не фанатики. Дай им нужные козыри, удовлетвори их запросы – и они перейдут к нам. — Итан очертил круг в воздухе. — Если возьмем эти три голоса плюс Аишу и Бенджи, у нас в руках магическая пятерка. Теоретически мы побеждаем при голосовании.
Итан запнулся, его лицо посуровело.
— Но главная беда не в этом. Даже если мы договоримся со всеми депутатами, пока Моретти в кресле председателя, мы можем проиграть с треском. Потому что у председателя в руках оружие страшнее любого голоса – право формирования повестки.
Лео нахмурился:
— Право формирования повестки?
— Именно, — подтвердил Итан. — Это и есть его настоящий скипетр. По регламенту совета любое предложение – будь то твой бюджет или законопроект – сначала отправляется в профильный комитет. И только потом оно может попасть на общее голосование. Сроков в регламенте нет.
Голос Итана стал тяжелым.
— Моретти даже не нужно открыто выступать против тебя. Ему достаточно не делать ничего. Он просто спустит твой бюджет в комитет по бюджету и финансам, где заправляет Линда Росси. Она назначит бесконечные слушания. Сегодня потребует уточнить цифры, завтра – экологические риски, послезавтра – юридические заключения. Любая зацепка – и процесс встает на паузу. Это называется «карманное вето». Он может мариновать твой План возрождения три месяца, полгода, год. Пока запал горожан не иссякнет, пока рабочие не разойдутся, пока твой рейтинг не обнулится. А сам он будет пить кофе в офисе и вещать прессе, что они «просто проявляют должную бдительность перед лицом налогоплательщиков».
Лео почувствовал холодное дыхание бюрократического аппарата. Это было самое страшное в системе: тебя могли убить простым соблюдением процедур.
— Зачем ему это? — Лео был сбит с толку. Он обратился к Рузвельту:
— План выгоден городу, даст рабочие места, снизит преступность. Если Питтсбург расцветет, это же плюс и для него, он разве не хочет переизбраться?
С точки зрения Лео, политика, при всей своей борьбе, должна была решать проблемы. Это должна быть игра с положительной суммой.
— Мальчик, ты все еще слишком наивен, — отозвался Рузвельт. — Ты думаешь, Моретти есть дело до благополучия Питтсбурга или сытости рабочих? Нет. Его волнует только одна вещь: авторитет. В этой мэрии до твоего прихода он был теневым королем. Картрайт, хоть и был мэром, во многих вопросах зависел от него. У них был паритет. Но тут явился ты. Мэр с ореолом народного героя, пришедший через почти революционные выборы. Ты идешь в обход всех инстанций, обращаешься к народу напрямую, командуешь административными приказами. Ты делаешь их никчемными, превращаешь в декорацию. Для такого старого лиса твой успех – это личное оскорбление его власти.
Голос Рузвельта стал резким.
— Ему плевать на суть Плана возрождения, он может даже считать его толковым. Но он хочет тебя выдрессировать. Он хочет вбить тебе в голову: каким бы героем ты ни был, сколько бы голосов ни набрал, без печати Томаса Моретти ты не имеешь права даже крышку люка заменить. Он хочет, чтобы ты разбился в кровь о его стены, приполз к его дверям, просил, торговался и признал его главенство. Такова логика власти. В ней интересы общества всегда на втором месте после вопроса о том, кто здесь главный.
Лео молчал, глядя на улыбающееся фото Моретти. Теперь он видел за этой улыбкой оскал. Этот противник был опаснее Картрайта. У того были слабости: жажда переизбрания, зависимость от спонсоров. У Моретти не было явных дыр в обороне. Он сидел в своем кресле слишком долго, пустил корни и стал непробиваемым.
— Что нам делать? — Спросил Лео у Рузвельта. — Как с Картрайтом? Поднять волну в «Сердце Питтсбурга», вывести людей к совету, потребовать его отставки?
— Нет, это самоубийство, — отрезал Рузвельт. — Лео, пойми разницу в источниках власти. Твоя власть – от всего города, от трехсот тысяч человек. Ты мастер массовых атак. Но Моретти другой. Во-первых, его должность председателя – это результат тайного сговора девяти человек за закрытыми дверями. Пока он устраивает своих «братьев по совету», мнение улицы для него – пустой звук. Во-вторых – избирательная система. Каждый депутат – король в своем маленьком уделе. Ты не можешь влезть в их выборы. Моретти в своем округе двадцать пять лет. Он знает каждого священника, каждого главу родительского комитета, каждого лавочника. Он чинил им фонари и прощал штрафы. Он создал идеальную сеть услуг. Если ты начнешь атаку через городскую прессу, он просто выйдет к своим и скажет: «Этот высокомерный мэр из центра хочет обидеть наш район и лишить нас куска хлеба». И он станет для них святым мучеником, а его база станет крепче стали. Ты ведешь воздушный бой, а он сидит в глубоком бункере. Твои бомбы шумят, но не достают до него.
Лео потер виски. Эта система защиты, построенная на округах и корпоративной солидарности, была крепче золота «Морганфилда».
— Значит, лобовая атака исключена, — подытожил Рузвельт. — Нападение на совет сочтут нападением на демократию, и ты обнулишь свой моральный капитал. Нам нужен другой вход. Повод, от которого он не сможет отмахнуться. Или внешнее давление такой силы, что ему придется открыть повестку. Но прежде чем расчехлять тяжелую артиллерию, нужно попробовать дипломатию. Это называется «сначала мир – потом война». Ступай к нему. Официально, как мэр к председателю. Прощупай его, выслушай цену. Даже если не договоритесь, все увидят: ты дал ему шанс.
Лео открыл глаза.
— Итан, — сказал он помощнику, собиравшему папки. — Свяжись с Моретти. Скажи, что я хочу его видеть. На этой неделе, чем быстрее, тем лучше. Место и время за ним. Хочу обсудить бюджет.
Итан удивился:
— Ты уверен? Идти к нему сейчас – значит проявить слабость.
— Знаю, — Лео встал и поправил пиджак. — Но это необходимый жест. Я прекрасно понимаю, что наши разногласия фундаментальны. Он не отдаст власть, я не приму кастрированный план. Но я пойду. Я хочу, чтобы весь Питтсбург видел: их мэр готов смирить гордость и даже пойти на унижение ради будущего города. Я продемонстрирую всем свою волю к сотрудничеству. И тогда, если переговоры сорвутся и мне придется достать меч, никто не посмеет обвинить меня в том, что я развязал войну из амбиций. Скажи ему, что я ищу наставления мудрого председателя. Пусть думает, что я созрел для того, чтобы поцеловать его перстень.
Итан кивнул и снял трубку. Он набрал внутренний номер аппарата совета. Ответила секретарша председателя – женщина с тонким голосом и нотками превосходства в тоне. Итан передал просьбу мэра о встрече. На том конце послышалось шуршание страниц – звук был долгим, намеренно подчеркивающим занятость патрона. Спустя пару минут секретарша заговорила снова:
— Мистер Хоук, вы же понимаете, график председателя забит до отказа. Заседания комитетов, слушания в общинах… У него совсем нет времени.
Итан сдерживал раздражение:
— Это срочное дело. Бюджет на следующий год. Мэр хочет услышать мнение председателя до официального внесения.
— Бюджет? — Секретарша хмыкнула. — Это не горит, там все равно долгая процедура. Но раз мэр так настаивает… — В ее голосе прозвучало снисхождение. — В следующий вторник. С двенадцати десяти до двенадцати двадцати. Председатель обедает в кабинете, если мэру удобно, он может зайти на десять минут. Это самое раннее и единственное окно, которое мы смогли выкроить.
Рука Итана, сжимавшая трубку, побелела. Следующий вторник. Всего десять минут. Во время обеда. Это был не просто отказ. Это была пощечина, демонстрация силы. Моретти прямо заявлял Лео: «Здесь ты не мэр, а проситель, стоящий в очереди. Твое время ничего не стоит. Жди, пока я позволю тебе войти».
Итан прикрыл микрофон рукой и посмотрел на Лео с нескрываемой яростью:
— Лео, этот старый хрен…
Лео остался спокоен. Он лишь едва заметно кивнул, давая знак соглашаться.
— Хорошо, — выдохнул Итан в трубку. — Мы принимаем. Вторник, двенадцать десять.
Связь оборвалась. Итан с грохотом бросил трубку на базу.
— Это же просто плевок в лицо! Десять минут? Что мы там успеем? Посмотреть, как он жует сэндвич?
Лео подошел к окну, глядя на старое здание флигеля совета. Оно было невысоким, но тень от него в этот миг казалась длиннее небоскребов «Морганфилда».
— Не злись, Итан. Злоба не решает проблем. Он хочет меня унизить – пусть. Если это откроет дверь хотя бы на щелочку, хотя бы на десять минут, я успею вставить в нее ногу. — Взгляд Лео стал ледяным. — К тому же это подтвердило мои догадки: эти люди не заслуживают мягкости. Раз он не хочет говорить по-хорошему, мы закончим этот диалог по-плохому. Иди и подготовь отчет. Проверь всё по избирательному округу Моретти.
Итан мгновенно понял намек, кивнул и вышел. Если война неизбежна, пора точить штыки.
Лео сел за стол и взял толстую папку с проектом бюджета. Его пальцы коснулись шероховатой обложки.
«Привратник Моретти. Ты правда веришь, что ржавый замок на дверях совета удержит меня? Если ты не откроешь дверь – я просто снесу стену».
]>
Комментарии