Ван Чун хохотнул, стремительно шагнул вперед и парой быстрых тычков пальцев запечатал упрямцу точки на теле!
Лицо мужчины исказилось от изумления, сменившегося животным ужасом. Из последних сил он завопил:
— Я не Белая Хризантема! Я Сунь Яньци! Умоляю, не губите невиновного!
— Я возлюбленный Феи Лотоса Нань Синьлань! Великий герой, пощади меня, великий герой, пощади!
Ван Чун шлепнул себя по бедру:
— Ого, да тут у нас человек с богатой историей!
За последние дни он бесчисленное количество раз слышал имя Феи Лотоса Нань Синьлань – в конце концов, именно она была главной потерпевшей по делам, которые творила «Белая Хризантема». Доводилось ему слышать и о Сунь Яньци: знали, что тот тайно скрепил с Нань Синьлань узы брачного союза, о котором пока не смели объявить родителям.
Ухмыляясь, Ван Чун выслушал его «объяснения». По тому, как у того то светлело, то темнело лицо во время рассказа, было очевидно: парень утаил немало подробностей. Ван Чун внезапно подошел ближе и нанес еще семь-восемь точечных ударов. Лицо Сунь Яньци мгновенно посерело от ужаса, и он взвыл:
— Ах вы, банда разбойников! Средь бела дня лишаете людей жизни, убиваете невиновных! Я даже на том свете вам не спущу, проклинаю вас, чтоб вы издохли мучительной смертью, чтоб вам сгинуть…
Строго говоря, Ван Чун понятия не имел, какие именно скелеты прячет в шкафу этот возлюбленный Феи Лотоса Нань Синьлань.
Однако раз уж тот юлил и недоговаривал, расспрашивать дальше не имело смысла. Прижав негодяя к земле, Ван Чун принялся тщательно обыскивать его и в конце концов выудил из-за пазухи масляный бумажный сверток.
Этот сверток составлял самую страшную тайну Сунь Яньци. Онемев от страха и горько рыдая, он взмолился:
— Это реликвия моего покойного отца! Всего лишь несколько свитков его стихов и прозы, ничего ценного! Умоляю, верните их господину!
Но Ван Чун и слушать не пожелал пустую болтовню. Развернув сверток, он обнаружил, что Сунь Яньци завернул бумаги в семь-8 слоев бумаги, причем каждый слой был аккуратно перевязан тонкой хлопчатобумажной нитью. Наружные три-четверти слоев промокли насквозь, но внутри оказалось на редкость сухо. Сняв последний лист масляной бумаги, парень увидел две тонкие тетради.
Стоило ему бросить взгляд на обложки, как глаза Ван Чуна заискрились: на верхней тетради значилось: «Коренной Канон Духовных Превращений Тридцати Двух Обликов», а на нижней: «Правильное толкований четырех образов». Промелькнула мысль: «Да это же тайные руководства по боевым искусствам».
Поняв, что дело проиграно, Сунь Яньци помрачнел хуже тучи, чувствуя себя так, словно сердце его разорвалось. Дрожащим голосом он выговорил:
— Брат… я готов поделиться с тобой этим высшим буддийским писанием, только умоляю, не убивай меня!
Ван Чун по-прежнему ничего не понимал: этот человек явно хранил бесчисленные тайны, а его поступки казались дикими и безумными. Быстро пролистывая страницы, он спронал:
— Что здесь вообще происходит? Говори толком, правду!
Сунь Яньци впился глазами в тетради, зажатые в руке Ван Чуна, чувствуя, что его сердце истекает кровью. С каждым перевернутым листком он испытывал такую боль, будто его душу кромсали ножом. Стиснув зубы от злости, он прохрипел:
— Я услышал, что моя Лянь-мэй спаслась от рук развратника Белой Хризантемы, и отправился на ее поиски. Дорогу мне преградил некий сумасбродный монах вместе с безумной бабой – они даже слушать не стали моих оправданий и сбросили меня в реку…
Ван Чун подумал:
— Ну вот, всё сходится. Дошедшие до нас слухи гласили ровно то же самое…
Мучимый любопытством, он спросил:
— Что за монах и что за женщина? И с какой стати они приняли тебя за Белую Хризантему?
Сунь Яньци перевел глаза и небрежно бросил:
— Тот монах – промышляющий по семи провинциям главарь черного хода, «Тигр, стреляющий в солнце» Чэнь Ба, а женщину ту я не знаю, но они явно одного поля ягоды…
Ван Чун покачал головой: этот Сунь Яньци воображал, будто его ложь безупречна, но любой, кто хоть немного поработал в коллективе, с первого же слова понял бы, что тот врет.
Единственное, чего Ван Чун никак не мог взять в толк: этот парень – возлюбленный Феи Лотоса Нань Синьлань, каким боком его вообще могло занести к Белой Хризантеме? С чего вдруг его приняли за злодея? И зачем он лжет? Логика его поведения трещала по швам!
Заметив, что Ван Чун листает страницы всё быстрее, Сунь Яньци занервничал пуще прежнего и хриплым голосом выпалил:
— Эти две книги высшего буддийского искусства невероятно сложны в освоении! Мне самому посчастливилось получить наставление свыше и постичь лишь пару ключевых моментов, после чего я кое-как смог приступить к тренировкам. Если ты вздумаешь постигать их в одиночку, боюсь, и за десятки лет не продвинешься ни на шаг! Но если я буду направлять тебя, ты за несколько лет достигнешь невероятных высот, и тогда мы вдвоем покорим цзянху – разве это не прекрасно?!
Как бы ни расспрашивал Ван Чун, собеседник уводил разговор в сторону, не переставая твердить о тайных трактатах.
Хотя секретные руководства по кунг-фу вызывали у Ван Чуна праздное любопытство, особого трепета он к ним не питал – всё же он был чужаком в этом мире, и склад ума у него сильно отличался от мышления обычных странствующих мастеров.
Захлопнув обе тетради и закрыв глаза, он мысленно освежил в памяти прочитанное, убедившись, что заучил их от корки до корки. Он уже собирался вернуть «Коренной Канон Духовных Превращений Тридцати Двух Обликов» и «Правильное толкований четырех образов» владельцу, как вдруг из темноты донесся грубый, зычный окрик:
— А вот и спаситель этого негодяя!
Из ночной мглы широким шагом вышел девятифутовый серый монах с грубыми чертами лица и рявкнул:
— Этот мерзавец – бессердечный негодяй, насильник и преступник, не заслуживающий прощения! Уважаемый благодетель, не верь его лжи!
Увидев монаха, Сунь Яньци затрясся в лихорадке, словно сито, и завопил:
— Не верьте ему! Это промышляющий по семи провинциям разбойник с большака «Тигр, стреляющий в солнце» Чэнь Ба! Он без разбору режет невинных, вырезает целые деревни и творит бесчисленные злодеяния, он отъявленный негодяй! Он хочет оклеветать меня Белой Хризантемой, чтобы получить правительственную награду!
Лысый громила злобно осквернился и рявкнул:
— Ах ты, мерзкая, бессовестная тварь!
Понимая, что это его единственный шанс на спасение, Сунь Яньци зачастил без остановки, расписывая монаха самыми черными красками – как позор буддийской веры. Ван Чун в этот момент уже сам не понимал, кто из них прав, а кто виноват, и подумал про себя:
— И зачем меня угораздило вляпаться в эту историю? Теперь-то уйти уже поздно…
Спрятав тетради за пазуху, он хотел уже предложить отвезти обоих в уезд Пэншань и предоставить Союзу Убийц Хризантем разбираться, кто прав, а кто виноват, но серый громила-монах потерял терпение, взревел тигром и бросился в атаку.
Ван Чун поневоле был вынужден защищать Сунь Яньци от расправы: пусть тот и лгал в каждом слове, но смертной казни своими речами вроде бы не заслуживал. К тому же, запечатав тому точки и оставив на растерзание, он стал бы соучастником преступления. Пришлось скрепя сердце раскрыть складной веер и объявить:
— Я – человек из Союза Убийц Хризантем! Все братья в нашем союзе – прославленные в Семи Южных провинциях мужи: и Фан Цзинжу, признанный лучшим мастером семнадцатого поколения школы Тяньши, и старший ученик секты Куньлунь Чжоу Юйчэнь, и братья Цинь Хань с Ляокуном, из которых первый пожалован в чин сокрушителя ворот левой стражи пятого ранга! Все они – люди безупречной чести и чистейшей нравственности! Почему бы вам обоим не отправиться со мной к моим братьям по союзу и не выяснить отношения перед лицом честных людей?
Монах не удостоил его ответом: его ладони, широкие, точно огромные веера, со свистом рассекали воздух, и все пространство вокруг заполнилось следами ударов.
Ван Чуну не оставалось ничего иного, как пустить в ход Сто Форм Ветра и Облаков, сходясь с монахом в ожесточенной схватке.
Бой выдался на редкость удушливым. Разменяв с десяток ударов, монах Сюаньган мысленно поразился: «Кто этот парень? Откуда у него столь высокое мастерство? Я рассчитывал скрутить его в пару мгновений, прикончить этого сладострастника, а уж потом спокойно во всем разобраться, но он держится против моей ладонной силы!»
Да и Ван Чун чувствовал, что этот здоровяк давит на него ничуть не слабее Цянь Лои, особенно учитывая, что каждый удар монах сопровождал громовым ревом, от которого кровь стыла в жилах.
Сосредоточившись на отражении атак, Ван Чун вдруг услышал резкий визг, за которым последовал сдавленный стоп. Какая-то хорошенькая девушка, с лицом, залитым слезами, но с невероятно жестокой решимостью в движениях, одним ударом меча насквозь пронзила Сунь Яньци.
… Ван Чун: А Сунь Яньци погиб как-то уж слишком банально…
Комментарии