До Кубка Цицерона оставалось совсем мало времени.
График Ричарда стал предельно плотным.
Торжественный ужин семьи Эшфорд был назначен на пятнадцатое число этого месяца, и всей семье нужно было заранее отправиться в Имперскую столицу.
Поезд от Бристона до столицы шел больше половины дня, а с учетом пересадок и обустройства на месте, на подготовку к конкурсу в школе у него оставалось меньше двух недель.
В понедельник после обеда он сообщил об этом мистеру Холланду.
Лысеющий мужчина средних лет как раз подносил к губам чашку чая. Услышав фамилию «Эшфорд», он мгновенно нахмурился.
Пар от чая заволок его очки тонким слоем тумана.
Он поставил чашку на стол и вытер линзы тыльной стороной ладони.
— Кажется, это девичья фамилия твоей матери.
— Да.
Холланд протер очки дочиста и водрузил их на переносицу:
— В столице… соблюдай осторожность и знай меру.
Тон, которым он это произнес, удивительно напоминал отцовский.
Ричард заметил, что фамилия Эшфорд не была учителю в новинку.
— Придется скорректировать план, — Холланд выудил из ящика блокнот и обвел кружком сегодняшнюю дату.
— По плану в последние две недели мы должны были провести три пробных выступления. Теперь сожмем их до пяти дней.
— Нагрузка вырастет. Справишься?
— Справлюсь.
— Тогда начнем сегодня после обеда.
Он допил чай одним глотком, встал и подхватил связку ключей.
— Пошли в лекционный зал в восточном крыле.
С трех до пяти зал пустовал; мистер Холланд заранее договорился с учебной частью.
Он велел Ричарду подняться на трибуну, а сам взял стул и сел в последнем ряду.
Расстояние было максимальным – их разделяли двадцать рядов пустых кресел.
— С самого начала первой части. Всю речь целиком.
Ричард замер, набрал воздуха и произнес первую фразу:
— Quo usque tandem…
Ножка стула с резким скрежетом проехалась по полу.
Мистер Холланд оттащил стул влево на полфута, и эхо от этого звука дважды отразилось от каменных стен.
Ритм Ричарда словно полоснули ножом.
С трудом восстановив дыхание, он подхватил прерванную нить и продолжил.
В этот момент раздался шелест страниц.
Мистер Холланд разложил на коленях методичку и принялся перелистывать её одну за другой. Звук трущейся бумаги пролетел через пустой зал к подиуму.
Затем он начал кашлять.
Это был легкий, «прочищающий горло» кашель – один за другим, негромко, но методично.
Когда Ричард дошел до третьего абзаца и четвертого «nihil» в перечислении, с задних рядов снова донесся скрип сдвигаемого стула.
Ричард прикрыл глаза, якоря внимание на ритме дыхания.
Каркас Четверичного дыхания на сцене работал так же безотказно:
Вдох удерживал поток воздуха, задержка стабилизировала темп, выдох толкал голос вперед.
— …nihil horum ora vultusque moverunt? Неужели всё это нисколько не трогает тебя?
На последнем «nihil» он, последовав совету мистера Уэста, сделал паузу между третьим и четвертым словом почти в две секунды.
Тишина заполнила зал, смешалась с эхом и стала казаться весомее самих слов.
Когда все четыре части были окончены, мистер Холланд спустился с последнего ряда.
— Когда я прервал тебя в середине, ты запнулся. Пауза была неверной.
Он подошел к самой трибуне и посмотрел на Ричарда снизу вверх.
— Ты замолчал, потому что на тебя повлияли извне, и из зала это было заметно.
— Правильный подход – вписать эту заминку в общую канву, сделать её своей собственной паузой.
— Зритель не должен понимать, какая пауза была намеренной, а какая вынужденной… но ты сам обязан это знать.
— При вынужденной паузе у тебя каменеют плечи. При намеренной – они расслаблены.
Он хлопнул ладонью по краю трибуны.
— Еще раз. С самого начала.
— Соревнования пройдут в часовне Святого Августина в столице.
Мистер Холланд пошел обратно, говоря на ходу:
— Там в каменных стенах чудовищное эхо. В зале будут сотни людей. Первые три ряда – преподаватели из других школ и судьи из Общества классических исследований.
Он снова уселся в последнем ряду, и стул опять противно скрипнул.
— Каждую твою паузу, каждый вдох, долготу каждого гласного они будут слышать предельно четко.
Второй раз прошел гораздо глаже первого.
Холланд продолжал шуметь: листал книгу, кашлял, шаркал стулом, изощряясь как мог.
Но плечи Ричарда оставались расслабленными.
В моменты помех он больше не пытался «перекричать» их или судорожно продолжить; он задерживал дыхание на полтакта и выпускал его позже, превращая заминку в элемент ритма.
Когда выступление закончилось, мистер Холланд кивнул, не проронив ни слова.
Молчание было лучшей похвалой.
Во время третьего прогона пришел Хью.
Он проскользнул в боковую дверь и, пригнувшись, прокрался к самому краю первого ряда.
Положив сумку у ног, он вытащил карандаш и лист белой бумаги.
Его назначили «наблюдателем за подачей».
Ричард сам поручил ему это дело: сидеть в зале и следить за осанкой, жестами, распределением взглядов, чтобы потом дать обратную связь.
Хью отнесся к заданию со всей серьезностью – в конце концов, это было единственное, чем он мог помочь.
Мистер Холланд покосился на нового слушателя, но промолчал.
Третий прогон начался.
На этот раз состояние Ричарда было лучшим за день: в зале сидел настоящий зритель.
(Холланд не в счет, он был генератором шума).
Даже один слушатель – это совсем иное дело, чем пустые кресла.
Он слегка скорректировал акценты, на пятом «nihil» чуть затянул гласный, делая аккорд более полным.
Хью застыл в первом ряду с карандашом в руке, не сводя глаз с Ричарда.
Выражение его лица было сосредоточенным, рот слегка приоткрыт – казалось, речь и впрямь захватила его.
Когда последние слова затихли, эхо блуждало по залу еще несколько секунд.
Мистер Холланд дошел до середины прохода и остановился:
— Лучше, чем первые два раза.
Он взглянул на сидящего впереди Хью:
— С публикой и без – две большие разницы. Запомни это чувство.
Лысеющий учитель зажал методичку под мышкой и сверился с часами.
— На сегодня хватит. Подождите здесь пару минут, я в уборную.
Сказав это, он вышел в боковую дверь.
Ричард спустился с трибуны и сел рядом с Хью.
— Ну как? Моя подача.
— Здорово, — Хью оторвал карандаш от бумаги.
Ричард наклонился посмотреть записи наблюдений.
На листке была нарисована жареная куриная ножка.
Штриховка была неплохой, детализация – на удивление богатой: косточка была затененной, а контуры мяса короткими штрихами передавали блеск жира.
Рядом в кружках стояли пометки «хрустящая корочка» и «посолить», а стрелка, указывающая на край кости, сопровождалась подписью «грызть здесь».
У парня, кажется, был талант к рисованию.
— Зачем ты нарисовал куриную ножку?
— Я проголодался, — Хью заложил карандаш за ухо с самым естественным видом.
— Ты говорил сорок минут, я сидел сорок минут. Конечно, я хочу есть.
— А как же наблюдения за подачей?
— Всё в голове, — он постучал пальцем по виску. — В начале второй части ты положил правую руку на трибуну, смотрелось так себе. В остальном – отлично.
— И это всё?
— Я тебе не мистер Холланд. Заметить хотя бы это – уже подвиг.
Он зевнул так широко, что стали видны коренные зубы.
— Спать хочешь?
— Есть немного, — Хью потер глаза, его вечно всклокоченная челка спружинила под пальцами.
— Вчера «Станфилд» играл на выезде, я засунул радио под подушку и слушал.
При этих словах он оживился, остатки сна как рукой сняло.
Приемник Хью был старьем с блошиного рынка – корпус с отбитым углом, динамик сгорел, слушать можно было только через наушники.
Когда забивали гол, он не смел кричать, боясь разбудить родителей в соседней комнате.
Просто сжимал угол подушки, впивался зубами в ткань и дрожал всем телом вместе с восторженным воплем комментатора.
— Ты не представляешь, какой был матч! Конец второго тайма, добавочное время, ничья два-два. Центрфорвард «Станфилда» врывается в штрафную, обходит двоих, бьет…
Он вскочил, имитируя удар, резко выбросил правую ногу вперед, и карандаш, вылетев из-за уха, укатился под стол.
— В штангу! И отскочил.
Ричард уже собирался ответить, но боковая дверь распахнулась.
Комментарии