Глава 239: «Строка иероглифов.»
— Ночь уже глубока, неужто время для игры? — Лу Чжичунь нахмурился. Его снедало недоумение: как он вообще позволил этому старику войти в дом?
— В этой деревне Ми я переиграл со всеми, с кем только можно, и эти партии мне давно наскучили. А сейчас я встретил вас, и страсть к игре стала невыносимой. Надеюсь на ваше содействие, — старик расплылся в улыбке. Он уже расставил шахматную доску и ждал, когда Лу Чжичунь присядет напротив.
— Сегодня я немного утомился, боюсь, у меня не хватит сил для партии, — Лу Чжичунь перевел взгляд со старика на доску. В душе заворочалось дурное предчувствие. Он не мог понять его природы, но решил довериться внутреннему голосу.
— Не поздно, совсем не поздно, — негромко рассмеялся старик. Он взял фигуру и опустил её на шахматную доску.
Лу Чжичунь посмотрел на доску, и перед глазами всё поплыло. Он невольно зажмурился, а когда вновь открыл глаза, то обнаружил, что уже сидит напротив старика. Его правая рука как раз поднялась над столом – он только что сделал ход.
В обычной жизни, помимо культивации, у Лу Чжичуня было лишь одно серьезное увлечение – шахматы. Увидев, что партия началась, он мгновенно отбросил все прочие чувства и сосредоточился на игре.
Лу Чжичунь не замечал, что с каждой выставленной фигурой его дух, сущность и энергия слабели. Поначалу это казалось ничтожной малостью, но песчинка к песчинке – и вырастет гора. Даже глубокая культивация Стадии Открытия Акопунктурных Точек не могла долго выдерживать такой износ; со временем это могло полностью уничтожить человека.
Поглощенный игрой, Лу Чжичунь не ощущал потери сил. Мастерство старика казалось невероятным: каждый его ход приводил Лу Чжичуня в трепетный восторг.
Не прошло и четверти часа, а потерянная культивация уже сравнялась с затратами на полноценную тренировку комплекса техник. А судя по ритму на шахматной доске, всё только начиналось.
Тем временем в доме Хуа Даохуна двое уже вовсю предавались возлияниям.
Для добрых друзей и тысячи чаш мало. Хуа Даохун всегда был ценителем хмельного, а вино, принесенное стариком, не только благоухало на весь дом, но и оставляло после каждого глотка бесконечное послевкусие, заставляя руку саму тянуться за следующей чаркой.
Хуа Даохун редко смаковал напиток и не любил болтать за столом; он наслаждался самим процессом. Если рядом был кто-то, готовый пить вместе с ним, пусть даже в полном молчании, для Хуа Даохуна это было истинным удовольствием.
Вот и сейчас они не проронили ни слова, опрокидывая чашу за чашей, словно закоренелые пьяницы.
Глядя, с каким размахом пьет старик, Хуа Даохун расплылся в улыбке – этот собутыльник пришелся ему по душе. Он поднял свою чарку с ароматной влагой и осушил её залпом.
Хуа Даохун не замечал, что после каждой чаши его аура слабела. Только тогда старик наливал себе, а следом наполнял чашу гостя. Вино в руках старика на самом деле было культивацией Хуа Даохуна. Тот собственноручно отрезал от себя частицы силы, преподнося их старику в дар под видом выпивки.
Хуа Даохун пребывал в блаженном забытьи, не в силах вырваться из плена этого удовольствия.
Прошло пятнадцать минут, полчаса, час!
Внезапно сердце Хуа Даохуна пропустила удар от резкого испуга. Рука с чаркой замерла на полпути. Его затуманенный взгляд благодаря этой вспышке тревоги на мгновение прояснился. Он почувствовал ужасающую слабость; не только в теле – весь его дух был на исходе, будто он не спал много суток напролет.
— Что со мной? — Хуа Даохун уставился на чарку. Теперь в его глазах это было уже не вино, а яд, разъедающий нутро. Он еще не до конца осознал суть происходящего, но инстинкт вопил: пить больше нельзя. Если он продолжит, случится нечто непоправимое.
— Мы ведь только начали, к чему же остановка? — Подначивал старик.
— Хватит. Уходи, я ложусь отдыхать! — Хуа Даохун резко поднялся, прямо выставляя гостя за дверь.
— Если вкус этого вина пришелся не по нраву, у меня есть другое. Как тебе это? — Старик с ледяной улыбкой мазнул рукой в воздухе. Хуа Даохун впал в забытье и обнаружил себя снова сидящим на стуле; чаша в его руке была уже наполовину пуста.
— Кха! — Хуа Даохун выплюнул вино. Раньше он, вероятно, поддался бы и допил остатки, но недавний ужас всё еще терзал сердце. — Вон!
Он с силой швырнул чарку на пол, и та разлетелась вдребезги. В его море сознания немного прояснилось, морок отступил.
Старик с мрачной усмешкой кивнул Хуа Даохуну и, забрав кувшин, покинул комнату.
Хуа Даохун стоял у края кровати, озираясь по сторонам. Тревога и смятение не отпускали его. Полыхнуло страстное желание немедленно убраться отсюда, но вскоре эта решимость начала угасать. Странная сила подавляла его волю, и одновременно накатила непреодолимая сонливость. Хуа Даохун незаметно для себя опустился на постель, из последних сил сопротивляясь желанию провалиться в глубокий сон.
В доме Лу Чжичуня пол был усеян рассыпанными фигурами. Лицо Лу Чжичуня потемнело. Он смотрел на старика, чувствуя, как в глубине души закипает жажда убийства, но и эта ярость вскоре бесследно растворилась.
— Доска пуста, на этом закончим, — глухо произнес Лу Чжичунь.
— Не спеши, не спеши. Я загляну к тебе в следующий раз, — старик осклабился в ледяной улыбке. Он смотрел на Лу Чжичуня как на кусок сочного мяса; жадность в его взгляде была почти осязаемой, заставляя кровь стынуть в жилах.
Лу Чжичунь промолчал, провожая старика взглядом. В его уме лихорадочно крутились мысли. Здесь всё было неправильно, оставаться нельзя. Он сделал шаг вперед, и тут на него навалилась чудовищная усталость. Она была такой силы, что даже Лу Чжичунь не смог ей противостоять и рухнул на пол. Теперь даже борьба со сном стала непосильной задачей, а бегство превратилось в несбыточную мечту.
У хижины Чэнь Фэя юноша уже выпроваживал женщину за дверь. В руках та сжимала листок бумаги, на котором красовалось нечто, напоминающее детские каракули. Трудно было разобрать, что именно там изображено; назвать это мазней было бы даже комплиментом.
— Молодой господин, я лишь просила о портрете, к чему такая жестокость! — Женщина стояла, соблазнительно приоткрыв плечо. Будь Чэнь Фэй чуть выше или стой она иначе, взору открылось бы много лишнего. Но Чэнь Фэй оставался невозмутим, не выказывая ни тени вожделения.
Возможно, благодаря той энергии, что он таинственным образом получил днем, его разум оставался ясным. Еда и выпивка в его желудке перерабатывались под действием автоматически работающей техники Подавление Дракона и Слона, и дурман почти развеялся.
Поэтому, когда женщина явилась с просьбой о картине, Чэнь Фэй инстинктивно почуял подвох. Радушие жителей деревни явно переходило границы разумного. Глухая ночь, мужчина и женщина наедине, и вдруг – «нарисуй меня». Чэнь Фэй умел рисовать, но в такой обстановке ни за что бы не решился.
Он не знал, к чему приведет рисование, но рисковать не хотел. Несколько раз, в моменты помутнения, он уже брался за угольный карандаш, готовый вдохновенно творить, но всякий раз силой воли сдерживал себя, в итоге просто зачеркивая бумагу бессмысленными линиями. Он упорно не желал запечатлевать облик этой женщины.
Её попытки продемонстрировать фигуру и двусмысленные намеки не вызывали в Чэнь Фэе ровным счетом ничего. Всё это выглядело слишком странно: женщина внезапно прибегает проявлять к тебе благосклонность – первой мыслью Чэнь Фэя было: какой за этим кроется заговор?
— Мое мастерство оставляет желать лучшего, боюсь, я разочаровал вас, — Чэнь Фэй сложил ладони в вежливом жесте.
Улыбка сползла с лица женщины, сменившись нечеловеческим холодом. Она полоснула Чэнь Фэя яростным взглядом, разорвала бумагу в клочья и ушла прочь.
Чэнь Фэй нахмурился и закрыл дверь. Желание покинуть это место достигло предела. Но не успел он предпринять ни единого шага, как его накрыла волна сонливости. Он вынужден был опереться о стену. Сон был таким тяжелым, что вытеснил все мысли, не давая обдумывать что-либо еще.
Спустя какое-то время дремота начала отступать, и мозг Чэнь Фэя медленно включился в работу.
— Что я собирался сделать? — он растерянно огляделся. Только что в его уме было нечто крайне важное, но он обнаружил, что снова это забыл. — Снова?
Чэнь Фэй нахмурился. Ощущение ускользающей памяти было отвратительным. Более того, ему казалось, что это состояние повторяется раз за разом.
С наступлением часа дракона староста обошел дома, приглашая Чэнь Фэя и остальных на вчерашний пустырь. Как и в прошлый раз, жители деревни стояли в стороне, безмолвно наблюдая за троицей.
Чэнь Фэй взглянул на Лу Чжичуня и Хуа Даохуна – их вид казался странным, хотя он и не мог точно сказать, в чем именно это проявлялось.
— Деревня Ми искренне принимает любого гостя. Вчера вы трое обучили нас своим техникам, что принесло нам немалую пользу; мы увидели вашу искренность. Взамен деревня Ми готова передать вам кое-что из наших сокровищ, надеясь, что они пригодятся вам в будущем, — после слов старосты вперед вышли несколько жителей.
— Техника Сбора Ветра. Малая забава, надеюсь, не поднимете на смех, — одна старуха шагнула вперед и, бросив на троицу зловещий взгляд, ткнула пальцем перед собой. Пространство в радиусе нескольких метров дрогнуло, под ногами старухи из ниоткуда возник вихрь, и она медленно оторвалась от земли.
Глаза Лу Чжичуня и Хуа Даохуна загорелись. Даже с подавленной духовной мудростью они понимали: это была выдающаяся техника, далеко выходящая за рамки обычного.
— Сбор ветра, эта техника… — старуха принялась излагать суть навыка. Почти полчаса она объясняла тонкости Техники Сбора Ветра.
Лу Чжичунь и Хуа Даохун не замечали, что пока они слушали, из их макушек непрерывным потоком утекала энергия. И Чэнь Фэй не был исключением.
Чэнь Фэй слушал, затаив дыхание, как вдруг заметил перед глазами строку иероглифов, которая постоянно пульсировала.
Откуда она здесь взялась?
(Конец главы)
Комментарии