Как выяснилось, Шолохов был не просто командиром группы, но и замкомвзвода, так что после гибели командира отделения он вполне естественно принял на себя руководство боем первого отделения.
Однако людей под началом прибавилось, а значит, и методы командования пора было менять.
Раньше Шолохов привык сам лезть в пекло, сжимая автомат, но теперь ему следовало думать о том, как реализовать боевой потенциал всего отделения.
С одной стороны – задача простая, с другой – неимоверно сложная. Командир отделения – это самый базовый уровень руководства, но и здесь есть пропасть между талантом и посредственностью.
На взгляд Гао Фэя, Шолохов справлялся весьма недурно.
Теперь же Гао Фэя занимал другой вопрос: не расформируют ли их вторую группу после того, как Шолохов стал командиром всего отделения?
Сейчас в первом отделении осталось всего восемь человек, четверо из которых – новобранцы. Даже если позже пришлют пополнение и доведут штат до двенадцати бойцов, ветеранов всё равно останется лишь четверо.
Катастрофическая нехватка опытных кадров. Если придерживаться схемы по четыре человека в группе, то либо Шолохову придётся совмещать должности командира отделения и группы в другом подразделении, либо Глазского переведут в иную группу командиром.
Гао Фэю не хотелось расставаться. Он только начал привыкать к сослуживцам, а перевод означал новую притирку.
Впрочем, в таких делах его мнением никто интересоваться не собирался.
У украинцев тоже были лисьи норы, и сейчас в одном из таких укрытий прятался только Гао Фэй.
Огневое ядро отделения нужно беречь – без приказа Шолохова Гао Фэю высовываться запретили. А Парк, лишившись оружия, просто сидел в траншее на мушке у Гао Фэя: даже при наличии свободной лисьей норы его туда не пускали.
Если те, кто взял Парка в плен, вынуждены рисковать собой в открытом ходу сообщения, то с какой стати пленник будет прохлаждаться в укрытии?
Бой всё еще кипел. Стрельба не утихала ни на миг, взрывы гремели один за другим, но была и хорошая новость: на участке Гао Фэя воцарилось относительное затишье. С тех пор как они взяли вражеское укрепление, прошло полчаса, и новые силы противника так и не показались.
— Вызываю, вызываю… Фак! — Шолохов то и дело пытался выйти на связь, но в ответ слышал лишь тишину.
Даже если в тылу стояли минометы, готовые поддержать пехоту огнем, толку от них было ноль – связи нет. Оставалось лишь признать: электроника у русских безнадежно отстала, и этот разрыв был просто колоссальным.
Мирное время длилось недолго. И тишину нарушили не волны атакующих врагов и не отступающие деморализованные части.
— «Птичка»! — Истошный крик заставил Гао Фэя мгновенно вскинуть голову. В небе он ничего не увидел, но отчетливо различил резкое, пронзительное жужжание.
Этот звук пронесся над головой, и мгновение спустя грянул взрыв.
Пока Гао Фэй всматривался в небо, в траншее всего в семи-восьми метрах от него громыхнуло так, что земля дрогнула.
Мощность была невелика, пожалуй, слабее оборонительной гранаты, но один из солдат, прижавшихся к дну траншеи, повалился на бок.
Шолохов рассредоточил людей грамотно: даже если бы беспилотник сбросил минометную мину, она накрыла бы лишь одного. А у этих дронов-камикадзе убойная сила была и того меньше.
Однако психологическое давление, которое оказывал FPV-дрон, было несравнимо сильнее – он буквально выжигал волю к сопротивлению.
От него нельзя защититься, от него не убежать. Ты не знаешь, будет ли следующий удар и кто станет новой целью.
Либо бежать с позиций, либо сидеть и ждать смерти.
Прятаться в укреплениях тоже было сомнительной затеей – там могло стать даже хуже. FPV-дрон способен влететь прямо в амбразуру, а замкнутое пространство лишь усилит поражающий эффект взрыва. Снаружи может погибнуть один, а внутри полягут все.
Все как один задрали головы, высматривая над собой смертоносную жужжалку, а затем бросились искать лисьи норы, молясь, чтобы у врага закончились беспилотники или чтобы оператор выбрал цель пожирнее.
Больше всего Гао Фэй боялся, что дрон выберет Шолохова.
У Шолохова был целый набор признаков, притягивающих внимание оператора: во-первых, рация, во-вторых – бинокль. И если бинокль он обычно не вынимал, то рация неизменно висела на груди.
Наличие рации выдавало как минимум командира группы. Если оператору нужно выбрать мишень среди нескольких бойцов, он всегда предпочтет того, у кого есть связь.
Вообще, беспилотники больше всего «любили» снайперов. Если на винтовке есть оптика – молись, чтобы тебя не заметили, иначе прилетит гарантированно.
Следом шли пулеметчики, гранатометчики с трубами за спиной, офицеры с пистолетами или те, кто активно раздавал указания на позициях.
А уж если кто-то на передовой вздумает козырнуть старшему по званию – это верный признак того, что он затаил на начальника смертельную обиду. Даже если рядом нет камикадзе, в небе наверняка висит разведывательная «птичка». И если толпа людей начинает салютовать одному – не вызвать туда рой дронов было бы просто грехом.
Именно поэтому Шолохов и остальные недолюбливали пистолеты. Именно поэтому Гао Фэй и его товарищи, имея рации, прятали их подальше и старались не пользоваться. Страх перед дронами был слишком велик.
У Шолохова была рация, и он постоянно выходил в эфир. Глазский работал с пулеметом. Оба они были приоритетными целями.
Гао Фэй до смерти боялся, что зацепило кого-то из них. Не зная, кто погиб, и не решаясь покинуть укрытие, он закричал во всю глотку:
— Командир! Глазский! Самир!
С остальными он не был близок, и его мало волновало, кто именно попал под удар – лишь бы это были не его друзья.
— Я здесь! — Рявкнул в ответ Глазский.
Спустя мгновение раздался упавший голос Самира:
— Со мной всё в порядке.
Молчал только Шолохов. Сердце Гао Фэя ушло в пятки. — Командир! — Закричал он дрожащим голосом. — Фак, командир!
— Заткнись! — Отозвался наконец Шолохов и тут же прикрикнул:
— Сиди в норе!
Жив. У Гао Фэя отлегло от сердца, комок в горле мгновенно исчез.
В этот момент из его рации донеслось шипение и треск. Сквозь шум прорывались невнятные обрывки слов – кажется, связь, которую до этого глушили, начала восстанавливаться.
Шолохов не спешил отвечать, опасаясь, что сигнал рации тут же наведет на него новый дрон.
Выждав паузу, он юркнул в лисью нору и только тогда прокричал в тангенту:
— Я – первое отделение! Мы взяли позиции противника, удерживаем объект! Как слышно? Прием!
Вскоре Гао Фэй услышал голос ротного, в котором звенел неподдельный восторг.
— Вы взяли позиции? Отлично! Держаться, любой ценой держаться! Вы – наш прорыв! Повторяю, ваша точка – это брешь во всей линии фронта! Срочно высылаю подкрепление! Конец связи!
Гао Фэй слушал это и не верил своим ушам.
Как это они стали «прорывом»? Как вышло, что именно они первыми пробили оборону на всём участке фронта?
Первым ворваться в крепость, проломить строй, захватить знамя, сразить полководца.
Четыре великих воинских подвига древности остались таковыми и в наши дни.
Чем же сейчас было первое отделение? Тем самым «первым ворвавшимся» или «проломившим строй»?
Раз они первыми прорвали линию обороны – значит, они первопроходцы.
Но вот в чем загвоздка: за успешным прорывом следует окружение.
Это значит, что их зажмут со всех сторон. Это значит – один шанс из десяти на спасение. Нет, здесь, под Бахмутом, это значило верную смерть в гиблой ловушке!
Комментарии