Когда он вышел из административного корпуса, время уже перевалило за восемь.
Встретив прохладный ночной ветерок ранней осени столицы, Су Хуай неторопливо направился в Северный район 1.
По дороге он достал телефон и перезвонил матери.
— Чёрт бы побрал этого паршивца! Целый день – одна короткая эсэмэска, и ни слуху ни духу! Ты хоть понимаешь, как мы за тебя переживали?!
Всё те же привычные придирки, но на душе у Су Хуая стало тепло.
Его отец, Су Айцзюнь, и мать, Мо Хунцзюань, никогда не были сильны в воспитании. В повседневной жизни мягкосердечный отец, не имеющий своего мнения, был немногословен, а строгая мать без конца пилила и ворчала.
Иногда её замечания были верны, но подавались в такой резкой форме, что вызывали у Су Хуая лишь дух противоречия.
Порой же её взгляды отличались крайней предвзятостью, но она считала их абсолютно правильными, и тогда Су Хуай, не желая с ними мириться, вступал в перепалку.
В прошлой жизни, долгое время, Су Хуай не мог понять родителей.
«Да как вы можете?»
«С вами невозможно разговаривать!»
Но постепенно он прозрел.
За редчайшим исключением, нет родителей, которые не желают своим детям добра. Просто их собственный жизненный опыт, кругозор и уровень образования не позволяют им дать лучшее домашнее воспитание.
Обеспечение материальной базы и так отнимало у них все силы.
Когда мать свалилась, надорвавшись ради Су Хуая, и заработала хроническую пневмонию, он передумал многое.
Он научился отбрасывать факты и чувствовать эмоции.
А затем – принимать их любовь, но отвергать их решения и искать новые способы взаимодействия.
Мысль была прекрасной, но, увы, способностей Су Хуаю не хватило. Он так и не добился настоящего успеха, пока они не состарились, – и многое из задуманного осталось пустыми мечтами и пустыми разговорами.
Вернувшись в девятнадцатилетнее тело, Су Хуай осознал: те мечты больше не иллюзия.
— Мам!
Су Хуай позвал её с теплотой и нежностью, голос его звучал мягко и немного капризно:
— Я тут правда очень занят…
— Я тебе мать! Занят – и мать побоку?!
Мо Хунцзюань была всё так же нетерпелива, но Су Хуай одним заявлением осадил её.
— Ничего не поделаешь, мам. Сын у тебя слишком хорош – только приехал, а его уже назначили старостой на факультете. Организовывал ребят, знакомил с армейскими порядками – вот и провозился до сих пор…
— Чего-чего?!
Голос Мо Хунцзюань внезапно взлетел до визга:
— Ты, бестолочь, который даже звеным ни разу не был, с самого начала учёбы уже старостой заделался?!
— Староста и ассистент старосты. Почти наравне с куратором.
Су Хуай хвастался, как и подобает настоящему девятнадцатилетнему парню:
— Я только что чай пил с нашим деканом!
— Господи боже мой!
Мо Хунцзюань всплеснула руками и крикнула через плечо:
— Старина Су! Старина Су! Твоё семя, похоже, дало всходы не туда, куда надо – оно у нас в старосты выбилось!
Ха-ха-ха!
Су Хуай очень старался сдержаться, но не смог.
И тут издалека, из трубки, донёсся голос Су Айцзюня, пытавшегося изобразить спокойствие:
— Да уймись ты, чего раскричалась? Я сам в своё время чуть начальником не стал – у моего семени гены те!
Мо Хунцзюань, конечно, не могла стерпеть такой наглости и тут же парировала.
— Если б не то снадобье, что прописал тебе старый лекарь, твоё семя и вовсе бы не проросло! Три года, потом ещё три – вся война с японцами короче твоей подготовки к зачатию!
Фу-у-ух!
Если раньше он ещё как-то крепился, то сейчас – нет, он просто расхохотался в голос.
Пусть это и звучало грубовато, но Су Хуай давно уже не видел своих родителей такими живыми и энергичными.
В прошлой жизни после выпуска с работой не задалось: ни в госкомпанию, ни в крупную корпорацию он не попал, на госслужбу в столице тоже не прошёл. Но, назло всем, домой возвращаться не захотел – решил во что бы то ни стало пробиться в Пекине.
Юношеский задор, упрямство, дерзость – он был как телёнок, не ведающий страха, и не собирался поворачивать назад, пока не расшибил бы себе лоб.
Родители проявили огромное понимание и помогали, как могли.
Но потом реальность всё равно сломала Су Хуая, а вместе с ним подкосила и родителей.
После этого мать начала кашлять, отец стремительно поседел, и в доме больше никогда не было такого грубого, но счастливого веселья.
— Прости, мам.
Су Хуай заговорил тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— …Но ты больше за меня не волнуйся. Я смогу о себе позаботиться. И я уже начал готовиться к тому, чтобы остаться здесь преподавать. Декан мной очень доволен: не только взял в студенческий совет, но и подарил ручку. Вот вернусь в общагу – сразу сфоткаю и тебе покажу.
Не волнуйся, у твоего сына всё будет хорошо…
Он не стал слишком уж приукрашивать: ни слова о бизнесе, о больших деньгах, о том, что приведёт в дом богатую и красивую невестку – ничего, что могло бы напугать родителей такими далёкими перспективами.
Простой, ничем не примечательной возможности «остаться преподавать» было вполне достаточно, чтобы наполнить их будущее надеждой.
— Хорошо, хорошо! — Мо Хунцзюань, сбиваясь, выражала свою радость, сыпала бесконечными наставлениями. Су Хуай мычал в ответ «угу», «ага» и, даже если был не согласен, терпеливо дослушивал до конца, пока она не выговорится.
Положив трубку, он глубоко вздохнул.
Радость возрождения многогранна.
Нужно восполнить личные потери прошлой жизни, но семейное счастье – это самое главное.
Если человек, получивший второй шанс, не сможет сохранить родственные связи в их полноте, то, сколько бы денег он ни заработал, это будет просто ещё одной неудачей в жизни, только в иной форме.
А чтобы не осталось сожалений, нужны деньги – как основа, мысли – как ядро, способности – как оружие, и понимание – как лодка.
Не нужно спешить, но действовать надо осознанно.
Начать прямо сегодня: стремиться стать человеком, в сердце которого живёт чувство, а в глазах – свет.
Больше не тратить время на то, что не приносит радости.
Су Хуай, теперь ты можешь говорить «нет» очень многим вещам.
Пройдя молча некоторое расстояние, размышляя наедине с собой в темноте, Су Хуай вдруг заметил, что его отношения с самим собой, с семьёй, с обществом и со временем начали неуловимо меняться.
Эта перестройка происходила сама собой, изнутри, естественно.
Ещё до того, как он успел чётко сформулировать свои мысли, всё уже начало налаживаться.
«Возрождение – это, чёрт возьми, кайф…»
Су Хуай вдруг раскинул руки, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, и рассмеялся – легко и свободно.
Эта сцена была не видна в тени аллеи, но стоило ему выйти в круг света под фонарём, как её случайно заметил проходящий мимо знакомый.
— Эй! Нуаньнуань, смотри!
Бай Хуэйтянь, бойкая и шумная, дёрнула Чэнь Нуаньхань за руку и ткнула пальцем куда-то вперёд:
— Это же твой «дядюшка», да?
— Да что ты несёшь?!
Чэнь Нуаньхань, совершенно обалдев, прищурилась, разглядела Су Хуая и тут же вспылила:
— Это мой однокурсник! С какой стати он мне в «дядюшки» записался?
— Ха-ха-ха-ха!
Соседки по комнате грохнули хохотом и наперебой принялись её дразнить.
— Пришёл, затесался в родительскую кучу и сияет такой умильной улыбкой – мамочки, я и правда думала, что это твой дядя!
— Ага, ага! Особенно если сравнить с твоим другом детства…
— Признавайся! Он что, в старшей школе тоже за тобой, как дядюшка, приглядывал?
— Ой, не могу! Слишком приторно! Я уже целую корейскую дораму навыдумывала: старший главный герой, а второй – богатый красавчик…
— Пиши, пиши! Если будет дорама с нашей Нуаньнуань в главной роли – я кровь сдам, а всё равно досмотрю!
У Чэнь Нуаньхань от их выходок голова кругом пошла. Она бросилась к ним и, схватив одну за другой, тут же «подавила» Юньнаньскую картошечку и Гуансискую кузину.
Оставшихся трёх она, скажем так, побаивалась трогать, но они-то как раз и были самыми заводилами…
Су Хуай слышал доносившиеся издалека полные юношеской энергии смех и крики, но не обернулся. Подобно властелину мира, он обнимал взглядом раскинувшийся перед ним кампус и ночь, никого не замечая, свободный и раскованный.
Не красавец и не геркулес, в этот самый миг он вдруг начал излучать необъяснимую притягательность.
Чэнь Нуаньхань случайно бросила на него взгляд – и в душе у неё будто хлопнула пробка, и что-то, перехлестнув через край, всколыхнулось внутри.
Эта свобода, погружённая в одиночество, эта вселенская отрешённость, когда ты один на один со всем миром, – она вдруг вспомнила строки из стихов…
«Свет инея – тень одинока, / Моя мысль – осеннему ветру».
Что за мысль?
Это – широта свободы, и это же – свобода широты.
Каким же далёким, каким недосягаемым казался ей сейчас этот Су Хуай, отделённый целой рекой звёзд…
Комментарии