Пятый год Юнхэ, седьмой месяц, начало осени.
В это время на северном берегу реки Хуайхэ летняя жара ещё не улеглась, урожай в полях не вызрел до конца, но куда ни глянь – на бескрайней равнине повсюду торчали неубранные стерни. На некоторых свежих сломах ещё сочился зелёный сок. Однако им уже не суждено было дождаться, пока утренняя роса покроет поля. Солнце и горячий ветер к полудню высушат их, и они, как и вся остальная стерня вокруг, пожелтеют, завянут и потеряют последние силы.
Ясно: кто-то, пойдя наперекор природному порядку, сжал хлеба раньше времени. И это было повсеместным явлением.
Впрочем, если поразмыслить, ничего удивительного в этом не было. Нынешний век – тридцать лет минуло с той поры, как двор и высшая знать, спасаясь от смуты, бежали на юг. Великая Цзинь укрылась за рекой Цзян, а Цзе-Чжао утвердилось на севере – вот он, век раскола между Севером и Югом. И в этой обстановке земли к северу от Хуайхэ, лежащие как раз на границе двух царств, непрестанно сотрясали войны. Насыпка валов, заброшенные пашни, беженцы, резня в захваченных городах – всё это вошло в привычку. Так стоит ли удивляться, что люди, спасаясь от разорения, сжинали недозревший хлеб?
Тем более что к пятому году Юнхэ у них появилась причина куда более веская, чем прежде: Ши Ху умер!
Да-да, тот самый легендарный тиран из царства Цзе-Чжао скончался в четвёртом месяце. Умер – и, конечно, не скажешь, что вся Поднебесная возрадовалась. Всё-таки Ши-Чжао владело двумя третями мира, и кто ж в здешних землях к северу от Хуайхэ осмелился бы усомниться в его могуществе?
И вот, за два следующих месяца на севере началась такая круговерть: цзесцы, сяньбийцы, ди, цяны, ханьцы – Ши Цзунь, Ши Бинь, Ши Цзянь, Ши Минь, Чжан Чай, Фу Хун, Яо Ичжун, да ещё целая вереница Мужанов. Имена мелькали одно за другим, роды и племена путались, сменяя друг друга в бесконечной череде смертей и воцарений… Возможно, местная знать в Хэбэе и улавливала хоть какие-то нити этой борьбы, но для шанских земель к югу от Хуай всё было сплошным туманом.
И как раз в это время, когда весь мир ждал, что скажет законный престол, главный военный округ Великой Цзинь, ведающий делами в землях Цинчжоу, Янчжоу, Сюйчжоу, Яньчжоу и Юйчжоу – Чу Поу – выступил во главе императорской армии в северный поход. Сам он прибыл в Пэнчэн, запер устье реки Сышуй, и это всколыхнуло всё вокруг!
Первыми под удар попали земли к северу от Хуайхэ. Там поднялось небывалое волнение: шанские роды, давно уже изнывавшие под гнётом Цзе-Чжао, целыми семьями потянулись к нему. А местный люд, веками зависевший от этих родов, мог лишь сжать недозревшее зерно и последовать за ними. В этой суматохе в Пэнчэн ежедневно прибывали тысячи беженцев с севера от Хуай.
В числе этих людей был и Лю Ачэн, который пришёл из округа Цяоцзюнь.
Сколько лет Лю Ачэну – никто не знал. Может, тринадцать-четырнадцать, но выглядит старше, а может, шестнадцать-семнадцать, да развивается медленно. Словом, парень на вид несовершеннолетний, а голову уже повязал, прикидываясь взрослым. Откуда он родом – тоже неясно. Должно быть, из округа Цяоцзюнь. В общем, все тогда вытащили его из колодца в тех краях, а потом шли с ним оттуда до сих пор, и он сам себя называл цяоцзюньским. Но все вокруг чувствовали: выговор у него какой-то ненастоящий.
И даже имя – Лю Ачэн – не наверняка. Просто этот парень помнил, что в прошлой жизни его звали Лю Чэн, а когда его вытащили, все вокруг принялись кликать его «Ачэн», вот он и решил, что по-прежнему зовётся Лю Чэном.
А на деле? На деле никто не знал. Может, он и не Лю вовсе!
Словом, думать об этом боялись, спрашивать – тоже. А потом и вовсе стало не до того. Ведь все бежали. От округа Цяоцзюнь до Пэнчэна – без малого три сотни ли под палящим солнцем, за несколько дней. Мало того, что ноги отнялись, так спутники по дороге перемешались в полном беспорядке. А когда добрались до самых стен Пэнчэна и получили от людей главного военного округа зерно, то в этой многотысячной толпе беженцев попаданец и вовсе потерял своих прежних спутников…
Да, Лю Ачэн, конечно же, был попаданцем.
Процесс перемещения – никаких особых чудес.
Тридцатитрёхлетний городской белый воротничок, которого «девяносто шесть» почти выжало досуха. Он только-только пробился в начальники отдела, нависнув над роковой чертой в тридцать пять. Собравшись с духом под натиском родни, требующей жениться и покупать квартиру, он уехал на майские праздники в родные места на Хуайхайской равнине. И в один из дней, когда летний зной не мог разогнать даже моросящий дождь, он вместе с родными забрался в местную знаменитую историческую достопримечательность – вполне возможно, что это был подземный ход для войск, построенный ещё при удельных князьях поздней Тан, воспетый литераторами Сун и отреставрированный в наше время цементом.
И вскоре в узком, сыром и бесконечном коридоре у него закружилась голова. Он свернул в боковой проход, помеченный табличкой «Проход воспрещён».
В том проходе не случилось ничего необычного. С другого конца всё выглядело вполне нормально: небольшая стройка под дождём. Рабочие в касках и резиновых сапогах копали что-то или, может, строили? Реакция рабочих тоже была самой обычной. Они увидели, что Чэну явно нехорошо, побросали инструменты, подбежали, бережно подхватили его под руки и усадили отдышаться на каменную площадку под открытым небом.
Только тогда Чэн сообразил: эти люди строят «древность». Сначала они вырыли большую яму, а теперь вокруг неё возводили резную каменную ограду. Место, где он сидел, и было этой самой оградой.
Он, как турист, всё прекрасно понимал – всё-таки историческое место. Он только подумал, что рабочие такие же бедолаги, как и он сам, – вкалывают под дождём. Видно, везде труженикам тяжело.
Так, отдохнув минутку, отдышавшись и придя в себя, Чэн решил не мокнуть дальше. Он поблагодарил окружающих, хотел встать, но тут же – на мокрых от дождя камнях – поскользнулся и, на глазах у рабочих, опрокинулся спиной в яму, где уже скопилось порядочно воды.
И вот тут, уже падая, он заметил: на камнях было вырезано слово – «колодец».
Оказывается, они не яму рыли, а колодец!
Это была последняя мысль попаданца. Потому что в следующий миг его, бесчувственного, уже вытаскивали из старого колодца чьи-то руки. И тело оказалось чужим.
Дальше всё пошло ещё проще. Земли к западу от Хуайхэ к тому времени превратились в буквально выжженную пустыню. Зерно на полях сжали до срока, отовсюду ползли слухи о войнах. Попаданец, одетый в короткую рубаху из грубой холстины, штаны, рваную повязку на голову и соломенные сандалии, не успел даже подумать – пришлось идти со всеми. Он таскал чужой скарб, подбирал с полей остатки урожая, искал дикие кислые плоды у дороги. Но больше всего его выручило то, что зелёный хлеб портился быстро, и сердобольные люди делились с ним. Так он добрался до Пэнчэна.
Хорошо ещё, что всё время, о котором судачили, великий военачальник Цзинь оказался настоящим человеком. Он взаправду принял беженцев и действительно раздал зерно.
Пусть прошлогоднее, пусть с песком и землёй, пусть из восьми доу одно ушло на мешок – всё это было неважно. Для попаданца это было спасение.
Взяв в аренду за хворост глиняный котёл, он сварил кашу, поел, примотал мешок с просом к телу, под одеждой, и уснул, прислонившись к дереву. Только наутро, когда взошло солнце, он прислушался к звукам вокруг и попробовал подумать… Кто-то потерял в дороге детей, кто-то – родителей, кто-то с кем-то подрался, кто-то встретил тигра. И понемногу среди слов «Цзинь», «Ши Ху», «главный военный округ», «Мужун», «пятый год Юнхэ» до него дошло: он попал в Восточную Цзинь!
А что поделать? Ведь название годов правления – Юнхэ – было таким знакомым. До боли знакомым, будто въелось в самую кость.
Орхидеевая беседка в Куайцзи, «на миг склонив голову – и вся жизнь прошла», переулок Уихэн у реки Циньхуай, ласточки перед домом Ванов и Се, государство Мужун – то основано, то возрождено… Ах да, ещё поход Хуань Вэня на север, «деревья всё те же, а человек…» и «как погляжу, так и жаль». И Ван Мэн, ловивший вшей, и Фу Цзянь, бросавший плети в реку, чтобы остановить течение, и Се Ань, сломавший деревянные башмаки… Но почему он никогда не слышал об этом военачальнике по фамилии Чу, который спас ему жизнь и был так могуществен?
Ведь это же главный военный округ, ведающий пятью областями! Войск, видимо, немало. Разве может быть, что всё это – пустой трюк?
Попаданец смекнул быстро. Да как же ещё? Значит, этот поход главного военного округа окончится полным разгромом, пополнив собой бессчётный список цзиньских «военных неудач» в летописях.
И что самое забавное: этот почти нищий попаданец, вместо того чтобы думать, у кого занять котелок на следующий обед, размышлял о судьбах дома и государства – и с пользой! Всё просто: раз главный военный округ Чу непременно проиграет, надо как можно скорее убираться из Пэнчэна. Лучше всего – последовать за теми, кто уже переправился через реку Сышуй, и бежать дальше на юг.
Бежать в Цзянькан, через полторы тысячи лет прописаться в духовной столице всех людей с запада от Хуай. Глядишь, до битвы при реке Фэйшуй и дожить спокойно можно!
А сколько ещё лет до битвы при реке Фэйшуй?
Подумав так, он решил взглянуть – и, как говорится, лучше бы не смотрел. Ещё издали Лю Ачэн заметил, что кое-кто и вправду пытается переправиться через Сышуй. Эти люди шли куда более организованно: с курами, собаками, коровами, овцами, сундуками, телегами и даже с какими-то флагами – должно быть, выданными цзиньскими властями. А на южном берегу толпились беспорядочные беженцы, все мысли которых были только о том, где бы раздобыть следующий обед.
Всё, нужно уходить немедленно!
Осознав это, Лю Ачэн, не колеблясь, закинул на спину свой мешочек с просом – сколько там осталось, несколько шэнов? — И направился к берегу Сышуя.
Здесь, в Пэнчэне, сходились Бяньшуй и Сышуй. Город стоял к юго-западу от развилки. Большая часть беженцев скопилась к северо-западу, а те немногие, что пришли из Цинчжоу, – к востоку. Чтобы идти на юг, переправляться через Бяньшуй к городу было нельзя. В главный военный округ сидел в городе, на Бяньшуе стояла строгая охрана. Так что лучший путь – перейти через Сышуй и двигаться вдоль него на юг.
На Сышуе действительно ради переправы больших отрядов было построено много понтонных мостов. Но попаданец с горсткой проса не мог перебраться сам.
Причина проста: отряд, что прошёл раньше, уже был по ту сторону. А у моста стояли солдаты. Попаданец не решился проверять, что это за солдаты – свои ли, народные ли. Ему оставалось ждать, когда появится ещё один более-менее организованный отряд беженцев, чтобы затесаться в него.
Случай представился скоро. К полудню показался ещё один большой, довольно стройный отряд: впереди и сзади шли молодые мужчины, в середине – женщины и дети, а ещё повозки с поклажей, куры, собаки, вьючные животные. Они даже не стали получать зерно, а сразу ступили на мост. Лю Ачэн, не мешкая, обогнул хвост отряда и поспешил за ними.
Перейдя мост через Сышуй, он перевёл дух и задумался, что делать дальше.
Но не успел он отойти и на несколько десятков шагов, как всё ещё в гуще толпы услышал за спиной конский топот. Обернувшись, он увидел невысокого коренастого юношу в холщовой одежде, с луком за спиной и мечом на поясе. Тот подскакал и, ещё не доехав, крикнул:
— Ты кто такой? Я тебя не знаю. Чего влез в наш деревенский обоз?
При этих словах люди вокруг остановились и обступили его кольцом.
Лю Ачэн понял, что попался. К тому же юнец явно был из местных забияк, а у него самого – только несколько цзиней проса и ни души за спиной. Станешь ли тут упрямиться? Он, как научился за эти дни, сложил руки в поклоне перед конём и, стараясь говорить по-телевизионному – самому было неловко, – произнёс:
— Лю Чэн из округа Цяоцзюнь. Прошёл тысячи ли, скитаясь. Нынче один, как перст. Неволею пришлось просить убежища у вашего досточтимого края, чтобы переправиться через устье Сышуя. В сердце своём исполнен истинной благодарности.
Коренастый юнец, услышав это, опешил:
— Ты – Лю?
— Да.
— Из Цяоцзюня?
— Да.
— Да в Цяоцзюне нет приличного рода Лю… Разве на западе от Хуай не одни наши, Пэнчэнские Лю? — Юнец нахмурился, видимо, и впрямь озадаченный. — И говор у тебя не тот, верно?
Лю Ачэн вздрогнул. Ещё до переселения он читал, как там, в тех продвинутых веб-романах – всякое бывало, – и даже купил было какие-то вроде «Политики врат Восточной Цзинь», пролистал пару страниц для вида, положил на стол, да на форумах перепалку исторических гуру наблюдал. Как же не знать, что Восточная Цзинь – это мир аристократии? Или, по крайней мере, что без аристократического статуса у тебя и прав-то никаких?
А тут перед ним стоял человек, что явно был из рода Лю, из самого Пэнчэна – из семьи вождей переселенцев, из низовой, но всё же знати.
В сущности, он должен был догадаться раньше. Такой организованный, дисциплинированный отряд переселенцев не мог не иметь при себе вождя – а вождём в здешних краях мог стать только аристократ. Не будь он из знати, с чего бы ему бросать своё войско и сломя голову мчаться на юг?
Эта мысль запустила в нём смелую догадку. Лю Ачэн, напрягая весь свой офисный опыт, не стал ломать комедию, а просто опустил голову, вздохнул и, подняв взгляд, улыбнулся:
— Не стану скрывать, господин: я тоже из рода Лю, из Пэнчэна. Но, во-первых, наш род перебрался в округ Цяоцзюнь уже три поколения назад, а во-вторых, когда смуту учинили разбойники-цзе, мои деды и отцы отступили ещё дальше на север. И только теперь, когда этот цзеский пёс Ши Ху издох, выпала возможность уйти на юг. Но по дороге, на севере, мы потеряли друг друга… Осмелюсь ли я, в таком виде, называть себя из рода Лю из Пэнчэна? Это было бы позором для предков. Если бы когда-нибудь я смог вернуться в Цяоцзюнь и там начать своё дело – и то было бы счастьем.
Верно, Лю Ачэн решил присвоить себе фамилию из Пэнчэна!
Однако коренастый парень, услышав это, не спешил слезать с лошади, чтобы отвесить поклон, но и не стал, усомнившись, тут же рубить насмерть. Он лишь нахмурился снова:
— Ну да… всё же однофамильцы. Как там говорится? Забыл! В общем, без одного – не пусто, с одним – не густо. Пристраивайся к нам! Найди себе пару молодых парней, не толкайся среди баб и детей!
С этими словами он развернул коня и ускакал обратно к отряду молодых воинов.
Лю Чэн опешил от такой неожиданности, но, придя в себя, не смог сдержать тайной радости… В конце концов, одинокому и потерявшему свой отряд, ему крупно повезло, что его взяли в такую организованную ватагу – шансы выжить резко возросли. Да и к тому же, он ведь не стал возражать против того, что я присвоил себе пэнчэнскую фамилию?
Не возражал – значит, признал!
Неужели это и есть тот самый божественный дар переселенца?
С этими мыслями Лю Чэн, не мешкая, снова сложил ладони в поклоне вслед удалявшемуся парню, а затем поспешил в хвост колонны, смешался с толпой молодых мужчин, ждавших своей очереди, и, как только женщины и дети прошли, отыскал тех самых парней, представился и объяснил, как дело было.
Отряд и впрямь оказался на высоте: не только сам был отлично организован, но и пользовался уважением императорских войск. В тот же вечер, когда остановились на ночлег у восточного берега реки Сышуй, к ним подошёл какой-то императорский офицер, пересчитал людей. Выдал, как полагается: по одному доу на человека, по одному ши на десятерых. Мешки открыли – ни песка, ни камней, никто не обсчитывал с мерой, только половину забрал отрядный кашевар и унёс в центр лагеря, а остальное разделили поровну.
А когда пришло время ужина – оказалось, что кормят из общего котла: взрослым мужчинам по полутора пиалам, женщинам и детям по одной. Страх за пропитание вмиг рассеялся.
И это ещё не всё. После ужина к Лю Чэну подошёл пожилой мужчина в платке на голове – тот самый дневной кашевар – и спросил: раз уж он съел полторы пиалы, завтра в пути чем будет заниматься – хворост собирать или траву косить? Если не наберёт топлива или травы, завтрашний ужин урежут вдвое. Согласен ли он? Лю Ачэн, вместо того чтобы рассердиться, обрадовался и тут же дал согласие. А затем, не в силах удержаться, подсел к словоохотливому старику к его костру и принялся расспрашивать об отряде.
Всё оказалось так, как и думал Лю Чэн: отряд держался на твёрдой опоре.
Этой опорой был Лю Чжи, по второму имени Лянжэнь. В нынешние времена было принято избегать прямых имён, поэтому и в лицо, и за глаза его называли просто Лю Жэньгун. Сам Лю Жэньгун до самой старости нигде не служил. Зато его отец, которого звали, кажется, господин Лю Си, до южного исхода Великой Цзинь успел послужить правителем округа Яньмэнь и правителем округа Дайцзюнь. Говорили, он был могучим героем и настоящей опорой для всего рода Лю из Пэнчэна.
Именно поэтому все – и свои, и императорские войска – признавали этого Лю Жэньгуна за настоящего вождя переселенцев и не смели относиться к нему пренебрежительно.
А тот коренастый парень, которого он видел днём, оказался младшим сыном Лю Жэньгуна. Настоящее его имя – Лю Цзянь. Но его так никто не называл: все звали его Лю Хуцзы, или Лю Аху. Парень был грубоват, сызмальства любил лук и коня, вечно ввязывался в драки, а теперь отвечал за охрану отряда.
У него были два старших брата – один по имени Лю Шэн, другой – Лю Пэй. Они ещё не достигли возраста, когда нужно избегать прямых имён, поэтому их все знали только по большим именам, а не по детским прозвищам.
— Третий дед Лю, одно мне непонятно, – сказал Лю Ачэн, чувствуя себя всё спокойнее, но тут же вспомнил, зачем он вообще решил идти на юг, и загорелся любопытством. — Цзеский пёс издох, главный военный округ идёт в поход – такой шум, что успех неминуем, верно? А у Жэньгуна в Пэнчэне такое хозяйство, столько людей за ним идут – по твоим словам, семь-восемь крепостей, несколько тысяч дворов, десятки тысяч душ ему подчиняются. Так почему бы не остаться здесь, не совершить подвиг, а идти на юг?
— А кто ж его знает? — Старик кашевар по фамилии Лю, которого все звали третьим дедом Лю, от такого вопроса тоже опешил. Он сидел у костра, теребил грязную бороду и молчал. — У Жэньгуна наверняка свои мысли.
Лю Ачэн кивнул и тут же, недолго думая, повалился на бок, привалившись спиной к земляной насыпи, рядом с чьей-то овцой, готовясь ко сну. В конце концов, он и не ждал, что от этих деревенских узнает много ценного. Узнать бы хоть о семье вождя переселенцев – и то хорошо… Дорога длинная, а что будет потом – видно будет.
— Слыхал я, на юге мы все будем числиться по белым реестрам. А по белым реестрам ни налогов не платят, ни повинностей не несут, – вдруг подал голос кто-то из слушателей, сидевший за овцой, не из рода Лю. — А останешься на севере – земли вроде есть, да смута, да войны, да засухи, да саранча – в десять лет восемь неурожайных. Не прожить. Лучше уж с Жэньгуном на юг, найти место, поднять целину, глядишь, и выживешь.
— Я своего малого родственника спрашивал, зачем Жэньгун на юг идёт, а не тебя, – тут же оборвал его третий дед Лю.
Тот, кто вставил слово, кивнул и замолчал, не смея больше раскрывать рта. Остальные у костра тоже заговорили о другом. Откуда-то издалека доносился храп.
Было ясно, что в древние, феодальные времена, да ещё в такую смуту, родовая связь была естественной скрепой. И, наверное, ещё и потому, что мало кто решался врать в таких вопросах.
А Лю Ачэн, лежа в полудрёме и перебирая в голове всякую всячину, вдруг вздрогнул и чуть не сел – так его поразила мысль: «Переселенцы – это белые реестры. По белым реестрам не платят налогов и не несут повинностей. Вольная распашка? Да разве бывает такое счастье?!»
Бедняга в прошлой жизни был уроженцем Хуайси, полжизни мыкался, но так и не смог осесть в Цзянчжэху. А тут, вернувшись в феодальные времена, да ещё в те, что зовут самыми тёмными… Мало того, что сразу прописали, так ещё и налоговые льготы? За что такая удача?
Но если это правда… если это правда, то… что тогда?
Надо сказать, что с самого переселения Лю Ачэн сохранял внешний оптимизм. И не только потому, что он был по натуре жизнерадостен и принимал всё как есть, но и потому, что он успел прикинуть: да, он остался без гроша, но зато получил огромное преимущество – это молодое тело.
Тело лет четырнадцати-пятнадцати. Лицо не сказать чтобы красивое, но и не уродливое: густые брови, большие глаза, черты правильные. Шрамы, мозоли – всё есть. Но за этот месяц он не заметил никаких серьёзных изъянов – конечности целы, здоровье в порядке.
Тело – основа всех начинаний, возраст – капитал дела. С таким телом и в таком возрасте можно мечтать о многом. По крайней мере, по сравнению с тем телом, что выжал до предела прежний начальник, это было истинное возрождение, и оно приносило ощутимую радость.
А теперь ещё выяснилось, что на юге не будет ни повинностей, ни налогов – можно было дать волю воображению.
Как там говорится? Раз уж попал в эпоху Шестнадцати государств Восточной Цзинь – чем она знаменита? Кроме аристократии, северных походов и смуты пяти варваров, есть ещё укреплённые поселения! Так что устраивать походы на север, биться грудью о воду и становиться мягким, как шёлк, – нет, не хочется. И на знатные дома, где чарка за чаркой, услаждая слух и взор, – тоже не рассчитываю. Неужели же не найдётся духу, чтобы поднапрячься и самому стать хозяином такого поселения?
А там будут добрые поля, чистые пруды, тутовые рощи, бамбуковые заросли… Ничего не знать ни о Вэй, ни о Цзинь, не ведать, что такое Хань. Только небо и земля, без забот, без печали – и ты сам себе император на десять ли вокруг.
Разве не прекрасно?
Что это?
Да это же божественный гамбит!
Переселенец у костра воспрянул духом и заснул только к полуночи.
— Я – разделительная черта переселенца, воскресшего из мёртвых…
Великий предок, Воинственный, Просвещённый, Великий Мудрый, Великий Сыновний, Всевышний государь… с юных лет лелеял великие замыслы… В пятнадцать лет, когда в землях к северу от Хуанхэ случилась великая смута, род его распался, и он, одинокий, отступил в Цзинкоу, где не спал ночи напролёт, и тогда в нём зародилась мысль о чистом мире поднебесной.
— «Старая книга Ци», Основные анналы, том первый, «Верховный предок, Великий государь, часть первая».
Комментарии