— С-сколько? Сколько денег?
— Пятьсот монет!
— Каких таких денег?
— За переправу плата, за проход! Думали, за так через реку перевезем? И за харчи ваши с вас причитается, чего это вы, голозадые, даром жрать вздумали?!
— Да это ж не казенные… А нету у нас денег!
— Нету? Нету – какого лешего вы на реку поперлись? В Наньсюйчжоу вам приспичило?! — С этими словами солдатик, одетый в простой кожаный доспех, выхватил меч и замахал им над рекой. — Нету – сам прыгай в воду!
На закате клинок сверкал в лучах солнца, на лодке воцарилась мертвая тишина. Всем и так было ясно: их грабят казенные люди!
И не только. Вечерело, в сумраке над рекой уже ничего толком не разглядеть, но далеко впереди, у остановившихся судов, то и дело раздавался глухой «бултых!» – видать, с больших лодок и впрямь сбрасывали в Хуайхэ людей для острастки.
Кто при таком раскладе посмеет пикнуть?
— Эй, старый хрыч, гони монету! — Солдат обвел всех взглядом, выбрал цель и, пройдя мимо Лю Чэна и еще нескольких человек, остановился посреди лодки, уставившись на третьего деда Лю – того самого, кто недавно рассказывал Лю Чэну про Лю Жэньгуна.
Надо сказать, парень он был не промах: третий дед Лю числился «старшим над котлом» – дальним родичем Лю Жэньгуна, приставленным управлять этой ватагой. И одеждой, и достатком он заметно выделялся среди прочих.
— Нету у меня пятисот монет… — затрясся третий дед Лю, уже нащупывая что-то за пазухой.
Но солдату, то ли для острастки, то ли просто по злобе, этого показалось мало. Он, не опуская меча, ткнул деда рукоятью прямо в губы – раз, и тот захлебнулся кровью, не в силах вымолвить ни слова. Выбил ли он при этом зубы, осталось неясно. Тут же, другой рукой, солдат рванул деда за пазуху и, почти вырвав, ухватил небольшой мешочек.
Все движения – как привычные, будничные.
Глядя на это, Лю Ачэн, хоть и был внутренне готов, все равно вздрогнул, а следом его накрыло чувство дикой нелепости, совершенно неуместное в такой миг: да кто же он такой – солдат или разбойник?
Хотя, с другой стороны, у императорской армии Великой Цзинь, особенно у армии Северного похода, всегда была славная традиция подрабатывать грабежом. Даже такой народный герой, как Цзу Ти, этим баловался. Но чтобы настолько профессионально?
Солдат, зажав меч под мышкой, нетерпеливо развязал мешочек и заглянул внутрь – явно остался недоволен.
А Лю Ачэн, пользуясь моментом, покосился на обоих лодочников – на носу и на корме. Те, сложив весла у ног, стояли, скрестив руки на груди, и безучастно наблюдали за происходящим. Стало ясно: с этих денег им не перепадет и медяка. Что-то шевельнулось в душе у Ачэна… Но только шевельнулось – как и в тот миг, когда он впервые сжал в руке мешочек с камнями: сжал, да так и не решился.
Еще бы: опыта ни в бою, ни в плавании у него не было, тело – подростковое, да и оружия, способного убить наповал – ни лука, ни ножа – при себе не имелось. Драка была самым крайним вариантом.
По правде говоря, он бы и откупился, лишь бы все обошлось.
Времена сейчас такие. Другое дело – эти самые переселенцы с Хуайхэ: после прошлой заварушки они все еще надеялись, что их вождь, Лю Чжи, сумеет сберечь их пожитки. Хотя винить их в наивности язык не поворачивался – вздыхалось с горечью.
Грабеж шел своим чередом.
Со следующим дело обернулось легче. Этот, тоже из рода Лю, но такой же голодранец, как и сам Ачэн, просто встал и, прямо в лодке, разделся догола. Одежонки на нем было – раз, два, и обчелся, да мешок с зерном. Разделся он в два счета, тряпки кинул на дно, руками развел и молчит.
Солдат только крякнул с досады, плюнул тому промеж ног и прошел мимо, прихватив мешок с крупой. Голый остался одеваться сам.
Дальше грабеж пошел как по маслу. Дошли до кормы. Из семерых в лодке трое оказались при деньгах – все выложили. Даже узел с одеждой не пощадили.
И вот, глядя на такой «улов», солдат, словно его самого смертельно обидели, сперва, словно в припадке злости, вышвырнул в реку глиняный котелок этой ватаги, а потом, тыча пальцем в стоявшие поодаль большие и малые лодки, принялся жаловаться:
— Все норовят меня обойти, обидеть! У командира отряда я, видите ли, не одной фамилии – вот и сбагрили мне самое поганое! Худшую лодку подсунули, да еще и вы, остолопы, попались… Сдам я это добро – ничего не удержу, еще и выволочку получу!
Жаловался солдат горько, зато на лодке у многих отлегло от сердца. Добро-то наживное. Только третий дед Лю, зажав рукой рот, сидел скособочившись – это да, урон. Остальным бы только живыми уйти. Да и розданное зерно назад никто не требовал.
Но Лю Ачэн расслабляться не спешил. Солдат, грабя третьего деда, начал с середины лодки, так что нос пока не тронули. Сам Ачэн за себя не боялся: при таком раскладе он и голый мог раздеться. Беспокоился он, и не на шутку, за сидящего рядом братца Ци.
Братец Ци голодранцем не был – с ним была целая овца. Сейчас он сидел, прижимая к себе скотину, и трясся мелкой дрожью, но лицо его налилось краской – явно назревала беда.
Так и вышло. Солдат, обернувшись, даже не взглянул на подростка Лю Чэна, не обратил внимания и на другого переселенца, который сам, без понукания, выложил две рубахи. Он, не говоря ни слова, направился прямиком к овце и потянул ее к себе.
Не сдвинул с места.
Солдат взбеленился. Снова привычным движением – рукоятью в зубы, снова дернул.
Опять ни с места.
Он уже раскрыл рот, чтобы разразиться бранью, но тут увидел, что мужик, не обращая ни на что внимания, уткнулся лицом в овечью шерсть. Солдат пришел в совершенную ярость, сжал рукоять и принялся молотить мужика по щеке раз за разом. Шерсть на овце покраснела, и та жалобно заблеяла от боли.
Все вокруг оцепенели от такой картины.
Лю Чэн, видя, что дело плохо, поспешно вскочил и попытался урезонить:
— Братец Ци, не стоит оно того! Одна овца – отдай ты ее!
Солдат, видимо, и сам устал колотить, перевел дух и, остановившись, принялся ругаться:
— Ты, нищий, жизни не рад?! Думаешь, те, кто «бултых» в реку, не люди были? Я, по доброте душевной, не люблю для острастки убивать, а ты еще и на попятную пошел?!
Переселенец по фамилии Ци поднял голову – все лицо и голова были в крови, одна щека распухла. Он, боязливо косясь на своего недавнего попутчика, с которым они мирно беседовали в пути, заговорил – и слезы вместе с кровью потекли по щекам:
— Ачэн, ты не знаешь… Из всего рода Ци один я остался. Отец перед смертью наказал: эту овцу – ни в коем случае, она для того, чтобы жену привести! Не смей потерять! Потеряю овцу – род наш прервется!
Речь его сбивалась, путалась – то отец говорил, то один остался, – но суть была ясна: овцу он не отдаст ни за что.
Лю Чэн понял: этого человека не переубедить. И в душе у него что-то решилось. Он поспешно шагнул, чтобы остановить солдата:
— Господин военный! Слышу по выговору – вы тоже с Хуайхэ. Земляки ведь! Зачем вам связываться с этим недоумком? Простите его!
И с этими словами он протянул руку, чтобы схватить солдата за руку, в которой тот держал опущенный меч.
Солдат сначала еще слушал, но когда подросток коснулся его руки, разозлился пуще прежнего, резко дернулся и сбросил того на нос лодки. Голос его зазвенел яростью:
— Ты еще кто такой, щенок паршивый, чтобы меня трогать?! Какой я тебе земляк?!
«Проучив» парня и видя, что тот упал на нос и замер, солдат снова развернулся и, сверкая клинком, рявкнул на тех, кто поднялся на корме:
— Жить надоело? А ну, все сидеть, живо!
Услышав это, те, кто уже вскочил, медленно опустились обратно.
Солдат облегченно выдохнул и снова повернулся к овце. Но тут, вместе с овечьим блеянием, еще не успев обернуться, он услышал у самого уха оглушительный свист, а следом затылок пронзила дикая боль. По инерции он все-таки обернулся и увидел, что тот самый парень, что только что пытался его урезонить, сжимает в руках огромное лодочное весло и, замахнувшись, бьет им прямо в лицо. Уклониться или увернуться он уже не мог – второй удар пришелся прямо по голове, перед глазами посыпались искры, и откуда-то хлынуло теплое.
В ушах зазвенело, грудь сдавила тошнота. Он попытался поднять меч, но руки и ноги вдруг ослабли, и он, оседая на дно лодки, выронил оружие.
Но и этого оказалось мало. Весло, не останавливаясь, обрушилось ему на голову еще раз семь или восемь.
А ведь и не нужно было столько. Еще два-три удара – и он уже ничего не чувствовал.
Да, Лю Чэн рискнул и нанес удар исподтишка. Он так и не решился пустить в ход мешочек с камнями – и дальность не та, и точность сомнительная. Другое дело – весло. Он еще когда на лодку взошел, приметил его и сел на нос. А когда понял, что лодочники не заодно с солдатом, так и вовсе прикинул этот план… Правда, он сам не ожидал, что братец Ци так вцепится в свою овцу, что вынудит его ударить.
А что оставалось?
Надеяться на совесть этого грабителя?
— Братец Ци. — На лодке снова воцарилась мертвая тишина, когда Лю Чэн, запыхавшись после того, как «средь реки веслом взмахнул», придавил веслом шею солдату и заговорил. — Меч его забери! И скидывай в реку! Они нарочно время к закату подгадали, чтобы грабить – это нам на руку. Те лодки, что далеко, сейчас ничего не заметят, а потом и подавно не увидят. Скинем – и сразу уходим!
Братец Ци, прижимая к себе овцу, смотрел на стоящего рядом Лю Чэна с видимой робостью… То ли он боялся поверженного солдата, то ли этого подростка, с которым они несколько дней душа в душу общались, – а может, просто остолбенел.
Он не двинулся – зато двинулся другой. Тот самый, что разделся донага, молча шагнул вперед и подобрал меч. Но и он, глядя на лежащего в лодке солдата, колебался – понимал, что если скинуть человека в воду, то это уже убийство.
Лю Чэн, видя такое дело, вздохнул. Пришлось сперва обернуться к лодочникам:
— Я же говорю: лодки вдалеке ничего не заметили и не заметят. А если вы сейчас поднимете крик, нам ничего не останется, как зарубить вас. Если же вы потом, когда мы уйдем, заявите властям – эти солдаты все равно не знают, кто мы и где нас искать. А неприятности будут у вас же. Послушайте меня: правьте сейчас вниз по течению, пройдите еще немного, причальте, а сами возвращайтесь и берите следующих – так и обойдется.
Сказав это, он бросил весло, подошел и, собравшись сам сбросить солдата в воду, понял, что сил у него не хватит – не сдвинуть. К счастью, тот, что подобрал меч, больше не колебался – помог ему перевернуть тело и сбросить в Хуайхэ.
Послышался всплеск, вторивший дальним крикам и падениям в воду; брызги окатили всех, кто был в лодке. Никто не проронил ни слова. А лодка медленно отчалила и, как и просил Лю Чэн, направилась вниз по течению.
Всю дорогу, пока с реки поднимался ветер и догорал закат, все, кто был на борту – и попутчики, и оба лодочника – то и дело косились на подростка.
А сам Лю Ачэн, внешне спокойный, чувствовал, как бешено колотится сердце, а руки и ноги наливаются свинцом. Он только сейчас осознал: он убил человека. И этот грех уже никуда не денешь – он на нем.
И он понял, в чем дело. По правде говоря, он с самого начала был готов к убийству. Едва он осознал, что попал в эпоху Восточная Цзинь и Шестнадцать варварских государств, он понял, что такого не миновать. В глубине души он все это время жил в страхе. А его самоуверенность и веселый нрав были всего лишь маской, щитом.
В каком-то смысле он только и ждал, когда это случится.
И когда грабеж зашел в тупик, словно по заранее отрепетированному сценарию, Лю Ачэн с решимостью, которую сам в себе не подозревал, даже с какой-то жадностью, набросился на солдата.
Но когда лодка причалила к берегу, он уже поднялся на ноги совершенно спокойным.
В конце концов, есть такая поговорка: если уж попал в эту эпоху – неужто рассчитывал прожить, никого не убив? А если убил – так о чем теперь сожалеть?
— Третий дед, а ведь мы, кажется, забыли с того типа одежду снять? — В последних лучах заката они молча шли вперед, собираясь сделать крюк, выйти на большую дорогу и, поднявшись вверх по течению, догнать свой отряд. Пройдя с пол-ли, почти в тот самый миг, когда солнце коснулось горизонта, Лю Ачэн спохватился и серьезно спросил у третьего деда Лю, шедшего позади.
Третий дед Лю молчал, только зажимал рот рукой.
— Я – всего лишь разделительная черта, которая умеет только рот зажимать…
«В детстве звался Хуцзы, смолоду не ведал добродетели и правил, был лихим молодцем на Хуайхэ, убивал людей как нечего делать. В то время, когда Юг и Север содрогались от смуты, разбойники не смели подступиться к его дому». «Новая книга Ци», глава «Предания», свиток третий.
Комментарии