— Немало трудов ты, канцелярист Сюнь, положил в Пэнчэне, улаживая дела за меня, старика. Выпей же!
С южной стороны горы Бэйгу, в крепости Тевэн, где рельеф был чуть более пологим, главный военный округ Чу Поу, хоть и заметно осунувшийся, всё ещё крепился, ведя застолье. Видно, «внутренний суд разума» всё же перевёл дух после той полумертвой хватки.
Услышав эти слова, поднялся канцелярист из ставни генерала, покоряющего север, Сюнь Сянь, по вежливому имени Линцзэ. В воинском головном уборе, с широкими рукавами и мечом на поясе, он был года на два-три моложе Се Аня. Без лишних церемоний он поднял кубок и осушил его, глядя прямо перед собой, после чего, не проронив ни слова, первым сел на место, не выказывая ни тени смирения или уступки.
Все вокруг – и сам главный военный округ, и люди из ставни генерала, покоряющего север, и чиновники из Южной Сюйчжоу, включая Се Аня, который трудился целый месяц, – восприняли это как должное. Каждый считал, что канцеляристу Сюню именно такой нрав и пристал.
Тут нужно сказать особо: Сюнь Сянь был канцеляристом, но отнюдь не в ставне главного военного округа – это простонародное заблуждение. На деле он служил канцеляристом в ставне генерала, покоряющего север. А Чу Поу лишь благодаря своему званию генерала, покоряющего север, мог открыть собственную ставню и собрать свою команду. Именно так у него и появился такой человек, как Сюнь Сянь, на должности канцеляриста, что впоследствии позволило ему стать главным военным округом по делам пяти областей и готовить поход на север.
Впрочем, будь то главный военный округ или генерал, покоряющий север, сам факт, что Сюнь Сянь согласился занять этот пост, уже был великой честью.
Когда Чу Поу получил звание генерала, покоряющего север, ему рекомендовали Сюнь Сяня, и он немедленно направил приглашение, даже не надеясь, что тот откликнется. По правде говоря, учитывая происхождение Сюнь Сяня, его известность и нрав, было бы куда естественнее, если бы он отказался… Таковы были обычаи того времени: каждый, кто становился великим полководцем, главным военным округом, одним из трёх гунов или губернатором, тотчас же, следуя установленному порядку, рассылал приглашения отпрыскам знатных домов. По сути, это был способ породниться кланами, выказать расположение – простейший и бесхитростный политический приём в эту эпоху аристократических кланов.
Поэтому самые родовитые юноши из влиятельных семей, обладавшие политическим ресурсом, уже в четырнадцать-пятнадцать, а то и в двенадцать-тринадцать лет получали самые разные приглашения – от почётных должностей при дворе до предложений войти в ближний круг высших сановников.
И эти юные аристократы, как правило, раз за разом отказывались. Во-первых, это было сродни брачному союзу – следовало учитывать политическую конъюнктуру и интересы своего клана. А во-вторых, под влиянием общей атмосферы, считалось, что многократные отказы идут на пользу репутации.
Но Сюнь Сянь всё же явился.
Учитывая его обычный нрав, это казалось совершенно невероятным. Единственное объяснение – давление со стороны Хуань Вэня вынудило две основные фракции при дворе объединиться.
— Сюнь Линцзэ, чтобы понять его, нужно начать с происхождения… Ты ведь знаешь, Ачэн? — Сквозь плач, смутно догадываясь, что назревает беда, Лю Цзили и Лю Ачэн, отказавшись от обмена серебра, прямо повели мула вдоль излучины реки у восточного подножия горы Бэйгу к крепости Тевэн, что лежала к югу от горы. Стараясь не показывать спешки и тревоги, они сдерживали шаг, но никак не могли удержаться от догадок насчёт Сюнь Сяня.
— Потомок Сюнь Вэньжо, господина линцзюня, – с чего бы мне особенно интересоваться его родословной? — Выпалил в ответ Лю Ачэн.
— И то верно. — Лю Цзили кивнул, но не удержался от вопроса:
— Ты что же, историю знаешь? Даже о том, что Сюнь Юй был линцзюнем, слыхал?
— Не то чтобы знаю историю. Просто на севере отец и дед сказывали мне некоторые предания эпох Чуньцю и Чжаньго, кое-что о борьбе Чу и Хань. А про конец Хань и Троецарствие – побольше, потому как ближе к нашему времени, царства Вэй, Шу и У – о них говорили чаще. — Даже в столь неясной обстановке Лю Ачэн не упускал случая выставить себя в выгодном свете. — Я могу назвать сто имён из эпохи Троецарствия, и ни одного не повторю, ещё и о делах каждого расскажу.
— Это верно. Без знания преданий Чуньцю и с людьми говорить не о чем. Мы же из клана Лю из Пэнчэна – надо знать историю Гао-цзу. А конец Хань и Троецарствие – это истоки нашей нынешней династии, о них нельзя не рассуждать. — Лю Цзили смутился. — Только я успел проштудировать «Лунь юй» и «Чуньцю», в историографии слаб.
— У меня наоборот: из «Лунь юя» помню лишь несколько строк, из «Чуньцю» – только «Чжэн-бо покарал Дуань в Яне». — Лю Ачэн слегка подбодрил его, заодно дополняя свой образ. — А вот о Троецарствии – помню много.
— Вот в чём беда – наше семейное учение не передаётся. — Лю Цзили становился всё мрачнее. — Если так пойдёт дальше, куда же ещё податься, как не в «отборные воины»?
— Не дай сбить себя с толку этим плачем сзади, не мути разум. И об «отборных воинах» забудь. Если беды не миновать – ничего не поделаешь. — Лю Чэн поспешно махнул рукой. — Давай лучше о Сюнь Линцзэ.
— О происхождении Сюнь Линцзэ и говорить нечего. Но прежде нужно сказать о его старшей сестре, Сюнь Гуаньнян. — Лю Цзили опомнился.
— Не об отце?
— Отец его, конечно, тоже был известен, но сестра его прогремела на всю Поднебесную. К тому же отец сначала родил её, а только через двадцать лет – их братьев. Когда Сюнь Линцзэ было семь, отец умер… Считай, старшая сестра заменила ему мать. Поймёшь её нрав – поймёшь и его характер.
— Разница в двадцать лет – из-за Мятежа восьми ванов и переправы на юг?
— Именно. Сюнь Гуаньнян родилась до Мятежа восьми ванов, а братья Сюнь Линцзэ – уже после переправы через реку.
— И чем же прославилась его сестра Сюнь Гуаньнян?
— Ты совсем не знаешь? Об этом вся Поднебесная ведает.
— Правда не знаю…
— Во времена Мятежа восьми ванов север весь пал. Отец Сюнь Линцзэ оборонял Ваньчэн, попал в десятикратную осаду. Его дочери Сюнь Гуаньнян было всего тринадцать лет. Она одна, пришпорив коня, прорвала окружение, домчалась до Сянъяна. В Сянъяне войск не было, и она собственноручно состряпала подложное письмо от имени отца к знаменитому полководцу нашей династии, тогдашнему правителю округа Сюньян, Чжоу Фану. В письме отец будто бы братался с Чжоу Фаном… Чжоу Фан был хоть и прославленный воин, но из простого рода земель У, а клан Сюнь – знаменитый на всю Поднебесную. Чжоу Фан, прочитав письмо, пришёл в восторг и тотчас выслал войска – осада была снята. — Лю Цзили пересказал вкратце. — Как думаешь, зачем я говорю о его сестре? И почему ты, зная, что его предок был линцзюнем, ничего не слышал о ней?
Лю Ачэн, разинув рот, не нашёлся что возразить.
— С такой сестрой Сюнь Линцзэ и воспитал в себе тот самый острый, как лезвие, нрав… Когда ему было семь, как раз вспыхнул мятеж Су Цзюня, и всех аристократов взяли в заложники. Сюнь Линцзэ был смышлёным и милым, Су Цзюнь взял его на руки и каждый день забавлялся с ним. А тот тайком говорил домашним: «Дайте мне кинжал – я избавлю Поднебесную от разбойника!», — Лю Цзили продолжал рассказ.
— Это правда? В семь лет – такое? — История про Сюнь Гуаньнян хоть и была невероятна, но ей хотя бы было тринадцать, и линия её действий прослеживалась, так что Лю Ачэн не мог спорить. Но эта история с семилетним мальчиком вызывала у него инстинктивное желание придраться. — И потом, если он говорил это тайком своим домашним, откуда об этом узнали?
— Пусть даже это выдумка. Но раз его родня смогла такое сочинить, и все этому поверили, а ещё вспомнить поступки его сестры – ты можешь представить, что это за человек? — Лю Цзили усмехнулся. — Так стоит ли заморачиваться, правда это или нет?
— Ты прав. Видно, что остротой нрава он и впрямь первый в землях к югу от реки. Не зря ты говорил, что ни один из отпрысков Ванов, Се, Юаней или Си не годится ему в подмётки. — Лю Ачэн, опомнившись, честно признал ошибку. — Что ещё?
— А дальше было самое главное… Когда ему исполнилось пятнадцать, двор призвал его на должность всадника, сопровождающего принцессу, собираясь выдать за него посмертную дочь Юань-ди. Прослышав об этом, он пустился наутёк. Его поймали на речной переправе дворцовые стражи и под конвоем вернули жениться.
— Вот это истинно в духе знаменитых мужей. — Лю Ачэн почувствовал, что что-то здесь не так. — Но почему это – самое главное?
— Потому что эта посмертная дочь Юань-ди была родной младшей сестрой нынешнего правящего князя, князя Куайцзи, Сыма Юя. — Лю Цзили наконец указал на самую суть. — Как я уже говорил, вдовствующая императрица и князь Куайцзи – это две параллельные правящие силы при дворе. Только Хуань, Покоритель Запада, стоит в верховьях реки, поэтому вдовствующая императрица и князь Куайцзи вынуждены поддерживать друг друга. И, по моим догадкам, именно поэтому Сюнь Линцзэ и занял пост канцеляриста у главного военного округа…
— …Собственно, это меня и смущает больше всего. Ачэн, ты предположил, что Сюнь Сянь специально подстроил это, чтобы досадить главному военному округу. Логично: отвод войск – его прямая обязанность, он умён, характер у него острый – такой человек и впрямь на это способен. Но сейчас-то их кланы союзники, он же первый человек в ставне главного военного округа, у него есть имя и положение. Зачем ему ставить главного военного округа в такое унизительное положение? Это не укладывается в здравый смысл!
— Это уж небеса ведают. — Лю Ачэн покачал головой. — Нам и в крепость Тевэн не войти, откуда же знать, что там наверху за резоны? Может, он, как истинный муж, не заботится о союзе. А может, он всей душой стремился к походу на север, а тут главный военный округ потерпел поражение, и он возненавидел его за это. Вот и оставил вести о погибших и раненых напоследок, чтобы позлить!
На этом месте Лю Чэн не выдержал и спросил:
— А это, скажи, на нашей зимовке не скажется?
— Вряд ли? — От государственных дел Лю Цзили вдруг вернулся к делам насущным и слегка опешил, но быстро усомнился в такой возможности. — Говорят же, что главный военный округ – человек великодушный? И потом, ты разве не знаешь? Кто-то назвал его «внутренним судом разума», мол, в душе он хоть и различает добро и зло, как в «Вёснах и осенях», радуется и печалится по делу, но на поверхности всегда безупречен, чувств не выказывает. Может, Сюнь Сянь как раз знает его нрав, понимает, что тот не рассердится, вот и позволяет себе такие насмешки!
Лю Чэн кивнул. Он подумал, что, оказывается, идиома «внутренний суд разума» берёт начало именно отсюда, и сначала была «внутренним судом „Вёсен и осеней“». Но вслух сказал лишь:
— Будем надеяться. Как же трудно просто перезимовать!
Лю Цзили хотел было что-то сказать, но осекся. Сначала он думал успокоить товарища: мол, не стоит так остро реагировать, даже если это дело что-то и значит, вряд ли оно коснётся их отряда переселенцев, к которому они примкнули. А если и коснётся отряда, вряд ли ударит по ним лично. Но, поразмыслив, понял: Лю Чэн уже с вечера позапрошлого дня, после того как разделили ткань, ходит сам не свой, значит, душой уже прикипел к этому отряду, и отпустить его не может.
Так что Лю Цзили так и не решился его утешить.
Тем временем они обогнули речную излучину. Плач здесь стал немного тише. Однако вожди переселенцев и мелкие чиновники, что ждали здесь, уже заметили беспокойство. Правда, большинство из них не понимало, что это значит. Лишь немногие, наиболее чуткие, начали проявлять тревогу, но никак не могли ухватить суть.
В самой же крепости Тевэн, то ли из-за того, что гора заглушала звуки, то ли из-за строений, пирующие в зале слышали лишь смутные завывания… Это бы ещё ничего, но вино уже обошло три круга, все были слегка навеселе, а гора Бэйгу с трёх сторон окружена водой, спиной упирается в Великую реку – они ещё и принимали эти звуки за завывания речного ветра.
Се Ань тоже так думал.
— Господа! — В этот момент Сюнь Сянь внезапно поставил кубок и, с пьяной томностью в голосе, произнёс:
— Главный военный округ, сегодняшнее застолье устроено в честь моего возвращения. Могу ли я распорядиться?
Все рассмеялись. Чу Поу тоже засмеялся, постучав по столу:
— О, Сюнь! Когда же я перечил твоим распоряжениям? Говори, что задумал?
Сюнь Сянь на мгновение опешил, но тут же слегка улыбнулся, затем поднял руку, указывая за порог зала, и, поведя кистью в сторону, остановил её на Се Ане:
— Я полагаю: нынче и ветер, и солнце в самый раз, к тому же здесь присутствует знаменитый муж из Дуншаня. Почему бы вам, господа, не оставить эти четыре стены и не подняться вместе на гору, чтобы насладиться беседой о сокровенном? Мне не терпится познакомиться с тонкостями ума Се Дуншаня!
Все загудели в знак одобрения. Се Ань, к которому был обращён вызов, тоже ответил улыбкой.
В сущности, в таких беседах о сокровенном и Дао победа или поражение были не главным. Главным было, кто с кем беседует и кто при этом слушает. Если беседуют люди известные, а слушатели готовы признать «тонкость» их слов, то проигравших не было.
Тем более Се Ань, хоть и провёл десять лет в Дуншане, многое повидал и послушал, в искусстве чистой беседы был не так силён. Но у него были такие закадычные друзья, как Даолинь и Сунь Чо. Стоило только вытащить какую-нибудь новую буддийскую теорию, и он был уверен, что сможет прижать этого «Сюня», которого называли самым острым нравом в землях к югу от реки.
Потому что никто и не слыхал, чтобы его беседы о сокровенном блистали… Разве что на уровне поддакивания его приятелю Инь Хао.
С этой мыслью Се Ань уже собрался было согласиться, но перед тем, как открыть рот, не удержался и взглянул на своего шурина:
— Мне-то ничего не сделается. А как же генерал, покоряющий север? Только оправился от хвори – выдержит ли речной ветер?
Чу Поу хлопнул по столу и расхохотался:
— Даже если меня сегодня ветром до смерти убьёт, я всё равно сперва должен услышать ваши высочайшие беседы о сокровенном!
Ключевой слушатель для беседы уже есть! Остальные подхватили смех, зашумели, каждый окликнул своего друга, поддерживая друг друга под руки, вставая из-за стола. Несколько первоклассных певичек, что играли и подносили вино, по знаку поддержали Чу Поу, и вся толпа повалила из зала на гору Бэйгу, что высилась позади.
По дороге все переговаривались и смеялись. Сюнь Сянь всё так же был на виду, размахивал руками, указывал на окрестности, говорил о делах Поднебесной, заставляя всех поддакивать, так что стоял неумолчный гомон.
Впрочем, когда они наконец взошли на вершину, эта суета стихла.
На вершине горы Бэйгу в эти годы, конечно, не было столь величественной северной башни, как в грядущих веках. Но, будучи тыловой горой крепости Тевэн и возвышенностью в устье канала, ведущего к морю, – особенно после долгого правления царства У в землях к востоку от Янцзы, – её вершина давно была сглажена, а необходимые сигнальные вышки и смотровая башня у реки, разумеется, имелись.
Главный военный округ Чу Поу, не колеблясь, первым взошёл на высокую башню, поддерживаемый девицами для пиров, за ним следовали Сюнь Сянь и несколько чиновников из ставки генерала, покоряющего север. Се Ань, оставшись позади из-за того, что замешкался, поправляя деревянные сандалии, внезапно ощутил неладное. Место было возвышенным, но открытым со всех сторон, и речной ветер доносил все окрестные звуки чётко и ясно… Эти рыдания – неужто и вправду рыдания?!
Сначала Се Ань решил, что ему послышалось. Но тут же заметил: не ему одному – остальные, задержавшиеся внизу, тоже почуяли неладное и переглядывались, проверяя друг друга.
— Кто это плачет? — Опомнившись, всё ещё ошеломлённый вином, Се Аньши никак не мог взять в толк, что происходит, и, подняв опахало из хвоста оленя с нефритовой рукоятью, серьёзно спросил у стоявших рядом чиновников.
— Должно быть, семьи воинов? — Неуверенно указал на восток администратор удела Ланъя Юань Чжи. — Насколько мне известно, там, на востоке, живут семьи воинов Армии Бэйфу. Плач доносится оттуда, верно? Как раз сегодня войска возвращаются, а после поражения у Дайбэя, говорят, потерь было немало. Разве не естественно, что семьи плачут?
Се Ань замер, потом его словно пронзило – хмель почти улетучился. Он рванулся было вверх по лестнице, но зубцы деревянных сандалий застряли в щели ступени, и он застыл на месте, не в силах сделать шаг. Взяв себя в руки, он понял, что уже опоздал, и медленно, шаг за шагом, поднялся на башню. Повернув за угол, он увидел стоявшего прямо перед ним Сюнь Сяня, который смотрел на него горящими глазами.
Они обменялись взглядами – и оба замерли в молчании, не двигаясь с места.
В это время Чу Поу, которого поддерживали под руки, заговорил:
— Что это за звук? Не ветер же это с реки?
— Докладываю главному военному округу, — ответил не Сюнь Сянь, а другой старший чиновник, поднявшийся вместе с ними из ставки генерала, покоряющего север. Он почтительно поклонился, слегка нахмурившись – невозможно было понять, притворяется он или говорит искренне. — Это точно не речной ветер, похоже на плач.
— Откуда здесь плач? — Чу Поу явно встревожился, в его глазах мелькнул даже испуг.
— Докладываю главному военному округу, — чиновник глубоко вздохнул, всё так же почтительно и прямо. — Должно быть, плачут семьи тех, кто пал в битве у Дайбэя… Сегодня ведь последний день отвода войск? Семьи наконец поняли, что их отцы и братья уже не вернутся.
Чу Поу долго стоял неподвижно, позволяя речному ветру и рыданиям омывать его лицо.
Се Ань стоял у лестницы, преграждая путь остальным, кто хотел подняться. Он открыл было рот, желая что-то объяснить, но не находил слов и лишь смотрел на Сюнь Сяня, стоявшего перед ним. А Сюнь Линцзэ, не сходя с места, гордо оглядывался по сторонам.
Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Чу Поу наконец с трудом вымолвил:
— Я знал, что обманываю сам себя… Поражение трёх тысяч человек – и плач заглушает шум реки. А что же тогда двести тысяч на севере от Хуанхэ? Неужели можно делать вид, что их нет, только потому, что мы не слышим?
Договорив, этот главный военный округ, первым поднявший восстание после смерти Ши Ху, вдруг потерял над собой контроль – слёзы ручьём потекли по его лицу. — Раньше моя старуха думала, что это духи поразили меня, оттого и слёг… А сегодня я понял – это Небо, Земля, люди и боги равно возмущены моим ничтожеством!
Сюнь Сянь наконец сдвинулся с места, намереваясь поддержать главного военного округа и сказать ему что-то ободряющее. Но Се Ань шагнул вперёд, слегка выставив опахало, словно преграждая ему путь. Однако Чу Поу, опережая их обоих, махнул рукой, останавливая их. Затем он огляделся кругом, не спускаясь с башни и не поворачиваясь на восток, чтобы вслушаться в плач. Напротив, он высвободился из рук девиц, сам сделал несколько шагов к северной стороне, кое-как опёрся о перила, повернулся, поспешно вытер слёзы и, наконец, медленно заговорил:
— Шину, освободи лестницу. Пусть поднимутся все чиновники из ставки генерала, покоряющего север, и управляющие пяти областей.
Се Ань посторонился. Те, кто был внизу, кроме нескольких стоявших прямо на лестнице, ещё не понимали, в чём дело. Но почти все внизу слышали плач и знали, что он означает. Многие знали нрав Чу Поу и то, как он вёл себя в Гуанлине. А когда они поднялись на башню и увидели главного военного округа с красными глазами и следами непросохших слёз, то, разумеется, все притихли.
Когда все собравшиеся на пир чиновники оказались в сборе, Чу Поу наконец назвал имя:
— Канцелярист Сюнь, Сюнь-шэн, подойди.
Сюнь Сянь явно опешил, но всё же гордо вышел вперёд из толпы.
Тогда Чу Поу указал на него пальцем и, обведя взглядом собравшихся, произнёс:
— Господа, господа! Я стал отвратителен Небу, Земле, людям и духам и более не могу взирать на северные земли, на Шэньчжоу. А Сюнь-шэн обладает выдающимся талантом, и его ждёт великое дело, достойное небес. Вам следует верно служить ему!
Все стояли с разинутыми ртами – эти слова звучали как завещание, передача последней воли! Ведь ещё недавно всем было так весело! Разве не следовало продолжать музыку и пляски? Ну подумаешь – несколько месяцев назад погибло немного воинов, и их семьи плачут? С чего вдруг? На самом деле даже сам зачинщик этих событий, Сюнь Сянь, наконец утратил всю свою прежнюю гордость. Он с изумлением смотрел на стоявшего перед ним главного военного округа… Неужели всё оказалось настолько просто? Но ведь я всего лишь хотел, чтобы ты немного потеснился и передал мне войска Северного Удела, чтобы не затягивать поход на север! Зачем же доходить до такого?!
Сказав это, Чу Поу, казалось, уже ни о чём не жалел. Он лишь повернулся, опёрся на перила и устремил пустой взгляд на северные земли – Шэньчжоу – и слёзы снова хлынули из его глаз неудержимым потоком. При этом он, будучи человеком, очень заботящимся о своём облике, отчаянно не хотел, чтобы стоящие за его спиной чиновники, управляющие и знаменитые мужи заметили его постыдную слабость. Поэтому он, плача, пытался взять себя в руки. Но рядом рыдания набегали, словно волны Цзян, а в лицо бил речной ветер, тяжёлый, как молот. И, самое главное, он в глубине души знал: всё это – из-за его собственного ничтожества. Три тысячи человек у Янцзы, двести тысяч на берегах Хуанхэ – всё это на его совести!
Совершив такое преступление, и теперь, будучи принуждаем союзниками великой целью Северного похода, он, вероятно, уже никогда не сможет переправиться через реку, чтобы исправить свою ошибку. Разве мог он остановить слёзы? Не прошло и минуты, как он уже задыхался, захлёбываясь слезами, и даже далёкий Шэньчжоу поплыл у него перед глазами, словно в тумане, так что он не мог свободно дышать. Спустя долгое время он попытался повернуться, но ноги его подкосились, и он рухнул навзничь. Хорошо ещё, что стоявшие сзади девицы успели подхватить его.
Дело приняло такой оборот, что все в беспорядке бросились вниз. Со всех сторон сбежались люди, кое-как подняли главного военного округа и понесли в его обычную боковую резиденцию. На смотровой башне у реки вскоре остались только Се Ань и Сюнь Сянь. Се Ань остался по собственной воле – таков уж был его нрав: он ни за что не желал, как его зять, потерпеть полное поражение и всё уступить. Или, вернее, даже если он потерпел полное поражение и всё уступил, он всё равно стиснул бы зубы и показал бы свою позицию! Что же касается Сюнь Сяня, тот остался, зная, что Се Ань собирается его обвинить, и специально ждал этого.
И точно: как только люди ушли, Сюнь Сянь, испытывая неловкость, открыл было рот, но Се Аньши жестом прервал его:
— Сюнь Линцзэ, не нужно слов… Я знаю, ты вовсе не желал смерти моему зятю! Ты просто видел, что он неспособен и к тому же провалил дело Северного похода, но упорно держался за военную власть, и ты хотел забрать её у него, чтобы действовать самому! И я также знаю: если бы ты взялся за восточное направление, у тебя хватило бы и смелости, и отваги выйти на поле боя, и ты смог бы хорошо сработаться с Инь Хао (Инь Юаньюанем), и у тебя никогда не случилось бы того, что случилось с моим зятем – бегства в панике после первого же небольшого поражения, и не было бы этой смехотворной истории с тем, как Чэнь Куй сжёг Шоучунь и вернулся! В сегодняшних делах, в делах Северного похода, мой зять виноват сам: сначала – своей неспособностью, потом – своей трусостью, и сам навлёк на себя этот позор! И сейчас он уже осознал это, и его последнее проявление достоинства было неподдельным – он искренне желает, чтобы ты добился успеха и завершил Северный поход! Уже ради этого я из-за минутной обиды не стану разрушать отношения между нашими домами!
Сюнь Сяню нечего было возразить – тот сказал всё сам. — Однако, — продолжал Се Ань, сжимая опахало и всё так же сурово, — зять мой великодушен, но я, ничтожный, имею одно слово для тебя, и прошу тебя запомнить его. Сюнь Линцзэ, мой зять, конечно, не в силах нести бремя «десяти тысяч поколений» Поднебесной. Но и Инь Хао, как я погляжу, с его пустыми речами, тоже не способен на это. Даже ты, Сюнь Линцзэ, при всей твоей остроте, первейший на востоке от Янцзы, – боюсь, ты слишком легкомысленно относишься к этим четырём иероглифам!
Сюнь Сянь, с трудом сдерживая раздражение, дослушал до конца. Ему, видимо, надоело препираться, и он просто стряхнул пыль с рукава, повернулся и направился прочь. Но, поравнявшись с собеседником и подойдя к лестнице, неизвестно, из-за ли молодой горячности, он вдруг остановился, обернулся и холодно усмехнулся:
— Се Аньши, ты говоришь превосходно, твои доводы ясны, словно ты толкуешь сокровенные истины. Но что с того? Не говоря уже о том, что ты слишком низко ценишь меня и Инь Янчжоу, – даже если отбросить это, и я, и Инь Янчжоу не в силах нести бремя Поднебесной, но таково положение дел! Неужели ты хочешь, чтобы я, подобно тебе, отступил в горы Дуншань, предав «десять тысяч поколений» на съедение северным варварам? Сегодня я поступил опрометчиво и подвёл главного военного округа – я и вправду не думал, что один только этот плач доведёт его до такого… Но раз уж я подвёл его, то эти четыре иероглифа – «десять тысяч поколений» Поднебесной – я должен нести тем более! А ты пока понаблюдай за всем со своего Дуншаня!
С этими словами он, бросив Се Аня, решительно спустился с башни.
На обочине большой дороги за крепостью Тевэн, Лю Ачэн, с трудом угадывавший суть происходящего, ничего не знал о том, что двое людей, подобных главным героям этой эпохи, только что разыграли главную сцену военно-политической драмы. Он чувствовал лишь, что затекли ноги, и думал только об одном: удастся ли пережить эту зиму? А к вечеру к ним пришёл сам Гао Хэн, племянник Гао Цзяня, и дал чёткий ответ:
— Из ставки главного военного округа пришёл приказ: главный военный округ простудился и никого не может принять. Завтра тоже не примет. Все вожди переселенцев, которым была назначена встреча, пусть возвращаются и ждут казённой помощи!
После минутного замешательства первым молчание в маленькой группе Лю Жэньгуна нарушил Лю Хуцзы. Он указал на тигриную шкуру за спиной своей лошади и, глядя на окружающих с полным недоумением, спросил:
— А это тогда зачем? Ответа не было.
Во второй половине дня плач становился всё отчётливее. Лю Ачэн, первым тронувшийся с места перед крепостью Тевэн, молча повёл свою лошадь. Пройдя несколько десятков шагов, он, с непривычной для себя горечью – впервые за последние три месяца! — Спросил у единственного, кто последовал за ним, Лю Цзили:
— За что? Лю Цзили не смог ответить.
Комментарии