У Лу Суна не было причин отказываться от подобного предложения. Даже если на душе у него скребли кошки, он, как сам недавно говорил, теперь отвечал за огромную усадьбу, где жило множество последователей Тяньшидао. Им нужно было выживать, есть, одеваться, вести хозяйство, проводить обряды единения. Им даже требовались багряные головные повязки – а всё это стоит денег и требует сил.
Особенно в эту зиму, когда в Цзинкоу нахлынуло столько беженцев, приносивших в качестве вступительного взноса пять доу риса или отрез ткани – по правилам, отказать им было нельзя. Но зима есть зима: люди приходили, а из-за холодов их нельзя было быстро и в большом количестве занять делом. Напротив, приходилось ставить их в очередь, подбирая пары для обрядов, и многие просто сидели сложа руки, увеличивая нагрузку на хозяйство. Поговорка про «зимой пересчитывать зерно в котле» – это, конечно, преувеличение, но смысл она передаёт верно.
Вот это давление и лежало на плечах верховного наставника Лу. Он, конечно, хотел бы обменять разное ненужное имущество на самое необходимое: зерно и ткани.
А если бы ещё удалось, пусть и временно, эффективно задействовать избыток рабочих рук и производственные возможности прямо сейчас, зимой, – обрадовались бы не только он, но и вся верхушка усадьбы. Всё равно стоимость их рабочей силы можно было считать нулевой.
Почему же они сами не попытались это продать?
Помимо того, что найти покупателей, да ещё на дорогой товар, было непросто, была и другая, весьма занятная причина: главная особенность и основа такой усадьбы – это самодостаточность. Обычно они не участвовали в крупной внешней торговле, разве что устраивали внутренний рынок, где можно было друг у друга что-то прикупить. Просто этой зимой у них действительно возникли некоторые трудности.
Так что эти двое из рода Лю принесли то, в чём усадьба остро нуждалась.
Уж тем более, если учесть, о каком клане идёт речь – о клане Се из Чэньцзюня, который сейчас одновременно держал в руках и военную, и кадровую власть. Это был восходящий клан высшей, второй категории. А со смертью главного военного округа Чу Поу, опираясь на милость императрицы Чу, он должен был подняться ещё выше.
Если бы усадьбе удалось установить долгосрочные торговые связи с поместьем Се, это был бы редкий счастливый шанс. И нечего было говорить о Лу Суне, у которого были свои соображения на этот счёт – даже будь здесь наставник Ду, он бы наверняка согласился.
Так оно и вышло. Хотя начальник налогового ведомства Лу был несколько удивлён и испытывал непонятное раздражение, перед отъездом в областное правление он всё же отдал чёткий приказ: даосам Тяньшидао в усадьбе оказывать этим двоим всяческое содействие.
В подлинности сделки он не сомневался… На взгляд верховного наставника Лу, эти двое даже не поехали отсиживаться в уютном Цзянчэне и не захотели идти к нему под крыло, а вместо этого упёрлись, желая прославиться, приглядывая за тем лагерем беженцев, где было девятьсот женщин и детей, – явно люди незаурядные, а незаурядные люди и дела вершат незаурядные, в этом была своя логика. К тому же, как сосед, он полагал, что знает обстановку этих двоих достаточно хорошо. В их безвыходном положении только переулок Уихэн и клан Се и были единственной возможностью попытать счастья.
Разве это не сходилось?
Не будем пока отвлекаться на начальника налогового ведомства Лу, который отправился по казённым делам в областное правление. Как только он ушёл, выяснив перед этим, что прежний верховный наставник Сюй теперь в Куайцзи, и здесь всем заправляет Лу Сун, Лю Ачэн, пользуясь моментом, тут же начал распоряжаться в чужой усадьбе, словно петух, которому дали погонять.
Для начала – не смотреть ни на что, сначала поесть!
Верно, наконец-то можно было наесться досыта. Семь или восемь здоровяков, что были с ними, уселись прямо на корточки и принялись хлебать кашу большими мисками. Одна миска – мало, брали вторую, третью… в среднем каждый съел по пять с половиной мисок. А Лю Ачэн и Лю Цзили устроились прямо в том зале, где прежде была беседа. Они не стали садиться на хозяйское место – уселись там же, где сидели раньше, и велели служителям Тяньшидао подать им кашу из лучшего гаоляна и солёные овощи – то есть еду посытнее. Солёных овощей потребовали двойную порцию, всё поставили на столик и принялись есть, закусывая то с одного блюда, то с другого.
Наконец они наелись, уже совсем рассвело, и тут только начали осмотр владений.
Первым делом пошли смотреть на угольные печи. Их нужно было посмотреть в любом случае – это был самый первый, самый очевидный товар для торговли.
Угольные печи в усадьбе, конечно, были, но использовали их нечасто, а на складе лежало около семи-восьми сотень цзиней угля. Причина была проста и упиралась в ту самую главную особенность усадьбы – самодостаточность.
В конце концов, усадьба стояла в чистом поле, и в подавляющем большинстве случаев топили дровами. Никто из окрестностей не приезжал специально покупать уголь. Поэтому уголь был нужен только для очень редких кузнечных работ и для нескольких верховных наставников в зимнее время. Так что печь топили от случая к случаю, а когда уголь кончался, начинали новую партию.
То, что лежало на складе, осталось ещё с прошлой зимы.
Так дело не пойдёт. Лю Ачэн отметил это и тут же потребовал, чтобы ему немедленно, прямо сейчас, выжгли хорошую партию угля. Тяньшидаосцы не стали возражать – уголь не портится, пропасть не должен. Лю Цзили, не теряя времени, поставил двух человек из своей свиты присматриваться и учиться.
Затем они пошли смотреть ткани.
Не надо думать, что раз в поместье Се, по-видимому, имелась безмерная уйма простого сукна, то они не закупают ткани. На самом деле, ткани делятся по сортам. Грубое сукно, выдаваемое из казённых складов, годится разве что на пологи, а хорошая ткань имеет очень высокую добавочную стоимость. Для такого взыскательного покупателя, как клан Се, найти ткани с высокой художественной ценностью – самая выгодная сделка.
К тому же ценность таких вещей признаётся повсеместно, они стабильны в цене и дают высокую прибыль – гораздо лучше, чем персиковые дрова.
Например, ещё вчера Лю Ачэн собственными глазами видел, как счетовод Цянь купил на рынке отрез шёлка с вышивкой, а потом прихватил и несколько отрёзов простой материи для себя.
А здесь, в усадьбе, они увидели много по-настоящему хороших вещей. Дело в том, что последователи Тяньшидао придавали особое значение мастерству окрашивания в багряный цвет… Так что нашлось немало багряной ткани: марли, шёлка, узорчатого шёлка. Лю Ачэн даже увидел хэчан из багряных перьев, а затем, пойдя по этой ниточке, отыскал и багряные веера из журавлиных перьев, метёлки из конского волоса и опахала из хвоста оленя.
На мгновение он даже растерялся – то ли радоваться, то ли пугаться.
В общем, всё было записано на бумагу.
Верно, у Лю Ачэна наконец появилась бумага и кисть, а не чёрная сажа на деревянной дощечке. Но тут он спасовал: сказался неучем, мол, из-за малолетства толком не обучен, почерк плохой, и заставил записывать Лю Цзили.
Так эти двое с несколькими здоровяками проходили с утра до полудня, с полудня до вечера: проверили угольные печи, кузницу, ткацкую мастерскую, красильню, заглянули в хранилище старого зерна, попробовали тамошнее вино, изучили столярное дело, пересчитали скот в хлеву… Если бы Лу Сун не вернулся пораньше, они бы, чего доброго, отыскали бы и оружейную.
Но даже возвращение Лу Суна не помешало им вместе со своими людьми снова поесть в усадьбе, а после, в зале, они представили верховному наставнику Лу серьёзный анализ рынка.
И что вы думаете? Лю Ачэн действительно выложил несколько дельных соображений.
Согласно рассуждениям этого юноши, основные нужды поместья Се должны делиться на две крайности… У них, конечно, были свои поместья, но как клан, поздно вставший на ноги, основные владения они имели далеко, в Куайцзи. Поэтому им приходилось приобретать на месте то, что сильно зависит от сезона – древесный уголь, свежие продукты, – или такие капризные товары, как хороший скот, который не выносил дальней дороги. Кроме того, как высшей аристократии, у них было огромное количество «базового» богатства, и, наоборот, они с радостью принимали любую роскошь, имеющую гуманитарную или художественную ценность.
Вот исходя из этой логики, учитывая очевидный переизбыток производственных мощностей Тяньшидао и неразбериху на их складах, Лю Цзили и составил список.
Там значились не только главные товары, отобранные сегодня для продажи, – уголь, вино, шёлк, алая узорчатая ткань, меха, – но и требование к Лу Суну, как верховному наставнику, при помощи талисманов придать особую упаковку тем выделяющимся предметам вроде хэчанов, вееров из перьев, метёлок и опахал из хвоста оленя, а также лучшим образцам некоторых других товаров.
Кроме того, они потребовали, чтобы усадьба Тяньшидао отобрала лучших мастеров и попыталась изготовить партию лаковых, гончарных, железных и даже медных и серебряных изделий в религиозном стиле. А ещё – чтобы люди Тяньшидао организовали отряды охотников, рыболовов и сборщиков и попытались добыть зимние дары природы: кедровые орехи, крупную рыбу, дичину.
Больше того, Лю Цзили предложил: в лагере беженцев, хоть они и бедны, умеют собирать, охотиться, рыбачить и заготавливать дрова. Пусть Тяньшидао снабдит их кое-какими инструментами – и они будут работать сообща… Ведь мелочь вроде мелкой рыбёшки или тощих кедровых орешков на продажу не годится, а вот женщинам и детям зимой выжить поможет.
И, наконец, Лю Ачэн публично объявил, что они, как открыватели и держатели рынка сбыта в лице поместья Се, а также учитывая положение лагеря беженцев, желают получать, наравне с ключевыми управляющими и слугами клана Се, две десятых доли прибыли.
Было видно, что эти двое твёрдо решили сесть на шею Тяньшидао.
Однако Лу Сун, внимательно выслушав, на этот раз не стал хмуриться, а целиком и полностью согласился, после чего, посерьёзнев, предупредил их:
— Вы оба требуете долю наравне со слугами Се – ничего страшного. Если дело выгорит, Тяньшидао не только даст обещанное, но и преподнесёт вам в будущем дары. Даже если всё пойдёт не так хорошо, если вы сумеете продать товары и хоть немного облегчить положение этой зимой, мы слова против не скажем. Боюсь лишь, что вы ничего не добьётесь и, того хуже, накличете на свою голову беду. Вот тогда уж не ждите, что Тяньшидао станет вас защищать!
Эти двое переглянулись, услышав такие речи.
Они ведь ещё вчера вечером обсуждали это на стогу соломы. В конце концов, затея была тёмная, и счетовод Цянь был тоже нечист на руку. Если правда выплывет наружу, то и быть беде: клан Се, может, и сделает вид, что ничего не знает, ради своей репутации и положения. А вот Тяньшидао, глядя на их непомерные аппетиты, вполне могло и прибить.
А оно вон как – просто не станет защищать?
Тогда за дело можно браться смело.
— Как бы там ни было, брат Асун, прошу тебя, даруй нам талисман на зачатие, – первым пришёл в себя Лю Ачэн. — Завтра мы его понесём. Его просил тот самый счетовод из задних покоев поместья Се, который ведает расходами… Самых важных слуг ссорить нельзя, они и есть ключ к тому, чтобы не нажить беды.
Лу Сун задумался, не нашёл, что возразить, и велел подать бумагу и кисть. Но всё же не удержался от замечания:
— Так называемые «талисманы» – это лишь просторечие. На самом деле, речь идёт о том, чтобы с помощью записей войти в Небесный реестр, а получив в нём место, уже рисовать «фу». «Фу» же в основном служат для изгнания бесов или продления жизни. Никогда не слыхал о «талисмане на зачатие»… Твой счетовод, верно, что-то напутал, принял талисман для изгнания бесов от беременных за средство для зачатия. Я тебе нарисую талисман для изгнания бесов и исцеления от болезней – сойдёт?
— Ты ведь верховный наставник, уже внесённый в Небесный реестр. Зачем тебе ограничиваться рамками «лечения» и «изгнания»? — Лю Ачэну, похоже, было плевать на профессиональную этику, он принялся торопить. — Если раньше такого талисмана не было – добавь его сам. Раз Небеса признают твой сан, они призовут соответствующих небожителей тебе в помощь… Это всё равно как если ты стал правителем округа. Раньше правители не занимались беженцами, а теперь ты ими занимаешься – разве кто-то станет отрицать, что это в твоей власти? Я так скажу: раз ты Небесный чиновник, внесённый в реестр, то можешь рисовать любые «фу»: не только на зачатие, но и на повышение в должности, на богатство, на удачный брак.
От таких речей даже Лю Цзили стало не по себе – неужто с небесными талисманами можно обращаться так вольно?
А Лу Сун, долго глядя на собеседника, в конце концов склонил голову и действительно нарисовал какой-то талисман, который велел передать юноше. После этого он поднялся и ушёл в свои покои отдыхать… А эти двое ещё долго вертели бумажку в руках, но так и не поняли, был ли это старый талисман для изгнания бесов и лечения, или всё же верховный наставник Лу прислушался к совету и создал нечто новое.
Впрочем, это было неважно. Счетовод Цянь и его жена всё равно не разберутся.
В ту ночь они не остались ночевать в усадьбе Тяньшидао, а взяли образец – два чи багряной узорчатой ткани – и с факелами повели людей обратно в лагерь. Для присмотра за угольными печами и изучения мастерства они оставили только двоих. Не стоит забывать: в лагере беженцев до сих пор не появилось серьёзного источника дохода, народ там неспокоен. Останься они двое прохлаждаться на стороне – в лагере могло бы и взбунтоваться.
Ночь прошла без происшествий. Наутро, когда эти двое встали, они ещё раз сверили список, убедились, что всё верно, и тут следовало бы передохнуть – ведь с тем счетоводом Цянем они должны были встретиться только после полудня. Но Лю Ачэн настоял на том, чтобы выйти пораньше.
Лю Цзили сперва подумал, что у того снова разыгралась старая болезнь – захотелось поглазеть на достопримечательности Цзянькана. Ведь они ещё не видели ни Моста Красных Птиц, ни крепости Шитоу. Однако вышло иначе: они направились прямиком в Цзянчэн, к Лю Хуцзы, который слонялся там без дела.
Хотя, с другой стороны, брата Аху голословно упрекать не стоило – он вроде как занимался делом. Когда Лю Ачэн и Лю Цзили добрались до нового жилища Лю Жэньгуна, этот малый как раз упражнялся в стрельбе из лука вместе с несколькими сородичами на постоялом дворе командира гарнизона Гао. Услышав, что пришёл Ачэн, он вышел, побросав лук и стрелы.
Трое встретились без всяких церемоний, прихватили поблизости табурет и скамейку, уселись и начали разговор.
— Брат Аху, — Лю Ачэн явно пришёл по делу и сразу перешёл к сути. — Ты поступил под начало дяди-покровителя Гао?
Лю Хуцзы мотнул головой:
— Ты же был там в тот день, Ачэн, как ты мог забыть? У него все должности командиров отряда уже заняты сородичами Гао. Приди я, максимум, что мне бы дали – это место командира отряда, и то пришлось бы потеснять кого-то из родни…
— Вот именно! — Цзили встрял, сияя самодовольством и с усмешкой. — При нашем-то положении клана Лю из Пэнчэна и заслугах деда Аху, стать простым «отборным воином» – это уже унижение. Нужно, как командир гарнизона Гао, начинать как минимум с командира отряда. А иначе Лю Агань над нами же и потешаться будет.
— Верно говоришь, — честно признал Лю Хуцзы. — Раньше не хотели – куда уж теперь? Сам знаешь, случая нет. Вот и мотаюсь без дела… Но и Лю Аганю не лучше, нам еще повезло. Этот пройдоха сколько денег вбухал, будущее расписал – и всё коту под хвост. Теперь целыми днями чернее тучи носится по Цзинкоу, разбойников ловит. Ему бы меня попрекать – совести нет.
Лю Цзили не выдержал и рассмеялся в голос.
А вот Лю Ачэн, по обыкновению, витал где-то далеко:
— А сейчас-то много их, разбойников? Откуда берутся? Есть среди них лютые? Кто послал Лю Аганя, он сам вызвался?
— Ачэн, ну что за вопросы, — Лю Хуцзы слегка опешил. — Откуда берутся? Сам же помнишь, тех, кого мы тогда гоняли, ты словно из воздуха сотворил. Всё одно! А много ли? Дней через сорок – пятьдесят тысяч беженцев. К зиме ни еды, ни одежды. Тысячи две-три отчаянных молодцов по всей округе Цзинкоу разбредутся. Но не все они разбойники… Многие просто по мелочи воруют.
— Ачэн хочет спросить, как обстановка складывается, — пояснил за друга Лю Цзили. — Быстро ли разбойников прибавляется, не грозит ли это лагерю? День ото дня холоднее – завтра уже зима начинается.
— Вы не волнуйтесь, — Лю Хуцзы стал чуть серьезнее. — Даже если разбойников станет больше и они осмелеют – не страшно. Отец для того и выбрал это место, чтобы быть поближе к военному лагерю, под крылом дяди Гао. Если что, и его помощь не понадобится – вы только дайте знать, я с ребятами приду и улажу… А кто Лю Аганю велел разбойников ловить? Никто не велел – он сам будет это делать, чтобы порядок в округе поддержать. Так что всё одно.
Лю Цзили кивнул и повернулся к Лю Чэну:
— Ачэн, Аху дело говорит. Мы же в округе Ланъя, рядом со столицей. Напрасно ты так тревожишься из-за разбойников.
— Боюсь, как бы дела не пошли еще хуже и не появился такой разбойник, как Цзу Шичжи, — серьезно ответил Лю Чэн. — Или ты сам, Аху, в разбойники подашься – как мы тогда отобьемся?
Лю Хуцзы расхохотался:
— Это ты давеча с Цзу Шичжи себя равнял, а теперь меня с ним ровняешь?
Но отсмеявшись, он снова стал серьезным:
— Ты не сомневайся, Ачэн. Я не даю зарока, что никогда не пойду в разбой, но если уж пойду – то грабить в чужие края… И даже тогда я буду тебя защищать!
— Если до того дойдет, придется и нам с тобой в разбойники податься, — видя его серьезность, улыбнулся Лю Ачэн. — Ладно, хватит болтать. Я к тебе по делу… Ту тигриную шкуру уже выделали? Продал?
Лю Аху еще не успел ответить, как рядом с ним Лю Цзили вздрогнул, мигом смекнул, зачем явился его товарищ, и внутри у него всё перевернулось. Он отдавал должное благородству этого поступка, восхищался желанием отплатить добром за добро – и в то же время на душе стало горько. В конце концов, это семья Лю Хуцзы первой покинула лагерь, а они с Ачэном столько дней бились, были на грани отчаяния и только-только увидели просвет. Конечно же, хотелось пожать плоды в одиночку. И тут, едва забрезжила удача, он снова тянет руку помощи Лю Хуцзы… В сердце заскребло.
Неужели дружба, что завязалась раньше, значит больше? Или эти поношенные сандалии всё же сослужили службу?
Лю Хуцзы, конечно, не ведал о терзаниях верблюда по имени Цзили, и, услышав вопрос, посерьезнел еще больше:
— Шкура уже готова, Ачэн. У вас всё настолько плохо? Скажи мне прямо – если нужда совсем прижала, я украду шкуру, чтобы братья не видели, отнесу в Цзинкоу или Цзянькан, продам и куплю вам риса. Но помни, что говорил отец: ведь это почти тысяча человек. Ты хоть и способный, но что бы ты ни подсыпал – это как щепотка соли в котел. Толку чуть… Иди лучше сюда, я научу тебя из лука стрелять и верхом ездить.
Лю Ачэн кивнул, не стал отвечать прямо, а только взглянул на Лю Цзили.
Лю Цзили, делать нечего, взял себя в руки и пересказал все их злоключения последних дней. В конце он пояснил:
— Ачэн хочет сказать, что если ты шкуру еще не продал, то можно подождать… Мы немного заработаем в переулке Уихэн, освоимся, а там попробуем связаться с семьей Се. К Новому году как раз подаришь шкуру главе этого дома. Повод для разговора будет. Может, даже выйдет просить для тебя место «отборного воина» в Западном правительстве – не хуже, чем принести дар главному военному округу.
Лю Хуцзы слушал и с каждой фразой всё больше светлел лицом. А когда понял суть, спросил напрямик:
— Если так, то негоже заботиться только о моей карьере. Ачэн, ты тоже пойдешь в Западное правительство?
— Я об этом как-то не думал, — помедлив, ответил Лю Ачэн, решив немного подкорректировать свой образ. — Хотя я всё время твержу о Северном походе, но только теперь понял: если за спиной нет опоры, чтобы набрать верных воинов, нет покровителя, который укроет от дворцовых интриг, то тебя продадут, едва за Хуайхэ перейдешь. И уж точно не дадут утвердиться на севере… А еще этот случай с главным военным округом Чу заронил в меня тревогу насчет предстоящего похода. Я не очень-то верю, что у них получится.
— И то верно, — закивал Лю Цзили. — Потому сперва нужно выслужиться в большие чины, а уж потом идти на север…
— Ты, Аху, тоже подумай, — воспользовавшись моментом, добавил Лю Чэн. — Сейчас дела Западного правительства в руках Се. Если всё сложится, можно пойти туда на службу и отправиться в поход. Но ты слишком молод, а твой род пустил корни в Цзинкоу. Лучше не торопиться, а последовать примеру дяди Гао – остаться здесь. Будешь и семье помогать, и войско себе соберешь. А когда обретешь вес, прийти в Западное правительство и попроситься к Се – это всего лишь еще один визит.
Лю Хуцзы несколько раз кивнул, не найдя что возразить.
Лю Ачэн мог только поразиться: даже такой человек, как Лю Хуцзы, пройдя через потрясения и нужду, обрел по крайней мере толику степенности – стал слушать, что говорят другие.
Верно: как только дело сдвинулось с мертвой точки, Лю Ачэн сразу же поспешил вернуть Лю Хуцзы в свой тесный кружок. Видя, что время подходит к полудню, он позвал его с собой – и они вместе отправились обратно в Цзянькан.
На сей раз, уже по хорошо знакомой дороге, трое Лю добрались до квартала Чангань, где их ждали счетовод Цянь и его жена.
Честно говоря, Лю Ачэн опасался, что счетовод Цянь окажется человеком жестким: бросит этот дом, поселит жену где-нибудь у городских ворот, чтобы отвязаться от них. Тогда ищи ветра в поле.
К счастью, всё обошлось. Правда, когда они прибыли, пожилой муж и молодая жена выглядели мрачнее тучи – словно только что поссорились.
Однако стоило Лю Ачэну вручить им талисман для зачатия, якобы собственноручно начертанный верховными наставниками Сюем и Лу, как у обоих разом улучшилось настроение. Тут же Ачэн подал и список товаров. Тогда уж счетовод Цянь взглянул на трех оборванных молодых аристократов совсем другими глазами.
Кто бы мог подумать, глядя, в какой бедности они были месяц назад, когда убили тигра, что у них хватит сил добраться до таких высот? И что они так легко смогут пустить в ход людей и добро из Школы Небесных Наставников?
Выходит, звание аристократа и впрямь открывает любые двери?
При мысли об этом счетовод Цянь невольно стал обходительнее. Он обстоятельно обсудил дела с юношей, который явно был главным среди троих. Они договорились действовать по порядку: через три дня доставить воз персиковых дров и пятьсот цзиней угля – за плату по договоренности; багряный шелк и впрямь покрашен на славу, но столь дорогую вещь нужно прежде показать госпоже. Посему сперва взять целый отрез и отдать наложницам и барышням во внутренних покоях – коли понравится, шелк оставят и закажут еще; коли нет – не хватит на всех; наконец, ежели с багряным шелком сладится, то остальные товары из списка следует доставлять такими же образцами – он сперва проверит, а уж потом решит.
Лю Ачэн с готовностью согласился на все условия.
Два дня пролетели быстро. Рано утром Лю Ачэн и Лю Цзили, прихватив с собой пяток крепких и надежных парней, явились в укрепленное поместье Тяньшидао. Поскольку новая партия угля еще только обжигалась в печи, они взяли пятьсот цзиней хорошего угля из старых запасов, отобрали персиковых дров, приготовили отрез багряного шелка и попросили у Тяньшидао добавить еще пятьдесят цзиней угля и четыре чи шелка. Затем, погрузив всё на ослиную повозку, принадлежавшую школе, отправились в путь.
Было видно, что люди из Тяньшидао тоже не вполне спокойны: они отдельно приставили к обозу четверых здоровяков и долгополого даоса.
В Цзянчэне к ним присоединился Лю Хуцзы с несколькими сородичами, и караван, еще более внушительный, двинулся дальше, к Цзянькану.
У третьих ворот, где взимали пошлину, стражники смотрели на них с откровенным недоумением. Нет, не потому, что они ждали, что те попытаются провезти товар тайком. Просто стражники никак не могли взять в толк, почему простую телегу с углем, вязанку хвороста и рулон красного шелка – пусть даже и отличного – конвоируют полтора десятка здоровых мужиков во главе с даосским магом!
Уж не спрятано ли в угле золото?
А в глазах Лю Ачэня и его спутников в угле и впрямь было золото!
Как уже говорилось, воз хвороста в пятьдесят цзиней можно было обменять примерно на пять шэнов риса – по рыночной цене. Но что насчет угля? Обычно на один цзинь угля уходит семь-восемь цзиней хвороста. Стало быть, пятьсот цзиней угля – это три-четыре тысячи цзиней хвороста, или три-четыре даня риса.
Да ну! Стал бы кто ради этого маяться, рыть печи, рисковать и караулить обжиг по семь-восемь дней?
На самом деле рыночная цена пятисот цзиней угля – шесть тысяч монет. Монет «пять шу», не «шэньских». По столичным ценам, где дань риса стоит триста монет, это двадцать даней риса. А в поместье Се за месяц сжигают около восьмисот цзиней угля. Если считать на всю зиму, до самой весны, выходит почти сто даней зерна.
Если бы весь этот уголь ушел в лагерь беженцев, он бы восполнил нехватку продовольствия на зиму – идеальный план, который когда-то рисовал Лю Ачэн.
Разумеется, две доли из десяти пришлось отдать счетоводу Цяню. Тот, в свою очередь, должен был поделиться больше чем половиной с челядью во внутренних покоях. Еще одну долю – у городских ворот. Половину – истинному хозяину угля, Тяньшидао. Лагерю беженцев оставалось всего две доли – примерно двадцать даней зерна на всю зиму.
Однако недовольных не было. Даже люди из Тяньшидао светились воодушевлением – ведь оставался еще красный шелк!
Тот отрез продали за две тысячи монет. Счетовод Цянь сказал, что если качество будет держаться, то для внутренних покоев понадобится еще пятнадцать таких же отрезов.
Лю Цзили и остальные только диву давались: вот это запросы истинной аристократии! А Лю Ачэня занимала лишь одна мысль: у него получилось! Он всё провернул! И эта тысяча человек – они не пропадут зимой!
— Я владею искусством талисманов Дао… С помощью этого талисмана жизни можно изгнать хворь, уничтожить нечисть, сохранить жизненную силу, призвать чиновничью удачу, защитить дом, укрепить тело, поправить денежные дела, способствовать зачатию, оберечь плод. Нет ничего, с чем бы он не совладал.
— Из «Тайпин гуанцзи». Раздел о бессмертных. Ци. Лу Сун.
В то время казна опустела, в кладовых остались лишь тысячи отрезов грубого шелка, который никто не покупал. Это тревожило Вана Дао. Тогда он вместе с сановниками сшил себе платье из такого шелка, и вся знать наперебой бросилась его носить. Шелк взлетел в цене.
— Из «Книги Цзинь». Жизнеописание Вана Дао.
Комментарии