— Я отправила маме сообщение, она скоро придет, — Бай Чжи помахала телефоном и снова чинно села за письменный стол.
Нин Чжэ посмотрел на нее: она сидела тихо и послушно, и он слегка нахмурился.
Состояние Бай Чжи было ненормальным. Она, кажется, совершенно не помнила о том, что произошло прошлой ночью, и ее манеры были как у двух совершенно разных людей. Вчерашняя Бай Чжи вовсе не была этой застенчивой, пай-девочкой. Вчера она была… больше похожа на человека.
«Нет, сначала стоит подумать о себе», – решил Нин Чжэ.
Он поднял взгляд и посмотрел в окно. Старый камфорный лавр во дворе ронял сухие красные листья, окутанные тонким слоем вечерней дымки.
Нин Чжэ поднял руку и посмотрел на линии на ладони. Глубокий страх поднялся из груди к позвоночнику: «Если настанет день, когда я забуду, кто я, то чем я буду отличаться от Призрака?»
Возможно, его можно будет назвать Призраком без всяких оговорок.
Великая Простота – это Призрак, это Правило. Это не случайная сверхспособность, пробужденная в мире высоких боевых искусств. Правило абсолютно, и Правило справедливо.
Абсолютная справедливость означала, что Нин Чжэ не просто похищал чужие личности: присвоенные личности и воспоминания подсознательно влияли на него самого. Иногда ему хотелось закурить, чтобы развеять тоску, но Нин Чжэ не курил – никотиновая зависимость была у Чжан Янсюя.
Иногда в его сердце поднималось ощущение трансцендентного равнодушия, словно он был жестоким Небом, которое относится ко всему сущему как к соломенным псам… Но Нин Чжэ знал, что это не он. По-настоящему трансцендентным был Змеиный Бог по имени Чжао Ю.
Нин Чжэ чувствовал, что теряет себя.
«В деревне Хэ все было в порядке. Воспоминания Змеиного Бога, хоть и были сложными, но не могли поколебать мое самосознание. Но с тех пор, как я вернулся в реальность, я похитил личности и воспоминания нескольких людей. Их жизненный опыт уже начал влиять на мои решения».
Нин Чжэ закрыл глаза, и перед ним возникли хаотичные образы: «Особенно личность Лю Юньчжи. Это ее собственное представление о себе, самое полное, самое глубокое, и оно влияет на меня сильнее всего и является самым фатальным».
Это уступало только миллионам лет скучного и бесконечного времени, прожитого Змеиным Богом.
«Если так пойдет и дальше, я умру или стану кем-то другим. Но какая в этом разница? — Нин Чжэ открыл глаза и сжал кулак:
– … Необходимо найти выход».
В этот момент от кровати раздался голос Бай Чжи. Ее тон был мягким и нежным, как цветы вишни, и грел душу:
— А, ты сказал, что читал мой дневник?
— Твоя мама мне показала, — Нин Чжэ выпрямился. — Она очень беспокоилась, не развилось ли у тебя какое-то психическое заболевание, поэтому тайком прочитала его.
— Ты психолог? — Бай Чжи с недоумением посмотрела на него. Нин Чжэ был примерно ее возраста.
— Нет, просто твоя мама мне доверяет, — покачал головой Нин Чжэ. — Я прочитал твой дневник, а ты прочитала письма, которые писал я. Так что мы квиты.
Бай Чжи опустила взгляд на толстую пачку почтовой бумаги разных цветов на столе и с любопытством спросила:
— Это все ты написал?
— Да… — Нин Чжэ не очень хотел говорить о своем «темном прошлом», но раз уж Бай Чжи все прочитала, скрывать было нечего. — Как видишь, я из небогатой семьи, да и бабушка с дедушкой не шиковали. Поэтому, начиная со средней школы, я часто писал любовные письма за своих одноклассников, чтобы заработать на карманные деньги или перекусить. Считай, им спасибо за то, что рано влюблялись.
Хотя сам он к любви отношения никогда не имел.
Нин Чжэ слез с кровати, подошел к столу и аккуратно выровнял пачку разноцветной почтовой бумаги:
— То, что ты читаешь, это черновики. Любовные письма для девушек не терпят исправлений и опечаток, поэтому после написания черновика я всегда переписывал их начисто, прежде чем отправить.
— И что, что? Девушкам нравились твои стихи? — На лице Бай Чжи отразилось чистое любопытство. Должно быть, для нее это было в новинку.
— Ты слишком много думаешь, — Нин Чжэ положил письма обратно на стол и спокойно заметил:
— Принятие письма с признанием в любви никогда не зависит от его содержания, только от самого отправителя и получателя. Потому что отношения строят люди, а не слова на бумаге. Красивые выражения – это всего лишь украшение.
— По-настоящему привлекательным людям не нужны эти внешние атрибуты, вроде золотой рамки. К ним обычно сами липнут, — подытожил Нин Чжэ.
Бай Чжи слегка расстроилась:
— А мне кажется, что способность писать такие романтичные стихи – это часть личного обаяния.
— Буду считать это комплиментом, — Нин Чжэ не стал оспаривать ее мнение. — Но все равно, спасибо тебе.
— Эй? За что спасибо? — Бай Чжи удивилась.
— Спасибо, что позволила мне увидеть то, что я писал раньше… — Нин Чжэ глубоко вдохнул, и его запутанное состояние успокоилось:
— Я снова чувствую себя собой.
«Да, эти признания написал я. Эти нелепые, но трогательные слова, эти витиеватые фразы, эти неловкие стихи о юношеских чувствах… Незрелые, горькие, страстные, сдержанные – все это мое. Я не должен терять того, кем я был. Я – Нин Чжэ, а не кто-то другой», – укрепился он в мысли.
Сложные эмоции накапливались в груди, укрепляя Нин Чжэ в этой уверенности.
— Ты действительно странный, — Бай Чжи удрученно опустила голову, но потом с несгибаемым любопытством тихо спросила:
— А я могу и дальше читать эти черновики?
— Делай что хочешь, — ответил Нин Чжэ и вышел из комнаты.
На горизонте висела темно-красная вечерняя заря, солнце клонилось к западу, окутывая тихий городок плотным покровом ночи. Нин Чжэ перешагнул через горшок с луком у стены и подошел к воротам. Там в плетеном кресле сидел его седой дедушка и курил.
Нин Чжэ поздоровался и спросил, поймал ли он сегодня рыбу в водохранилище.
Дедушка, который уже несколько дней подряд «возвращался с пустыми руками», так рассердился, что его усы задрожали. Затем он загадочно улыбнулся и спросил, кто эта девушка, которая сидит в его комнате.
Бай Чжи сидела за столом, достала лист почтовой бумаги. Золотистый закат осветил перечеркнутые и исправленные строчки:
«Это был дождливый вечер, и ты стояла у дверей общежития в тревожном ожидании. Тогда я еще не знал, что этот кратковременный ливень пролился, чтобы навсегда окутать мою жизнь сыростью».
— Как пошло, — пробормотала Бай Чжи.
(Конец главы)
Комментарии