Династия Юнси, девятнадцатый год эры Юнкан.
Едва придя в сознание, Цзянь Цзиньцы открыл глаза. При свете луны, просачивающемся сквозь щели в ветхом окне, он огляделся.
Дом из саманного кирпича, кругом непроглядная темень. Одеяло, которым он был укрыт, на ощупь казалось грубым и почти ничего не весило.
Он опустил взгляд на свои маленькие ладошки, помял их немного и нахмурился.
«Всего семь лет?»
Потерев виски, он принялся изучать судьбу прежнего владельца тела и траекторию развития этого мира.
Династия Юнси правила уже более двухсот лет. К моменту воцарения десятого императора, Цзи Циюаня, государство напоминало утлое суденышко, терпящее бедствие в шторм.
У крепостного рва Лояна, столицы империи, на десять ли растянулись соломенные шалаши беженцев.
Изнуренные голодом дети заглядывали в щели городских ворот. В их глазах отражались не алые стены и золотая черепица императорского дворца, а половинка сухой лепешки, висевшая на поясе стражника.
Знатные же семейства в городе состязались в роскоши, втирая в кожу пудру из жемчуга, присланного из Западного края, и скармливая целые куски свежего мяса своим свирепым псам.
Этого мяса хватило бы, чтобы целая деревня за городскими стенами жила полмесяца.
Тирания была свирепее голодного тигра.
Император, одержимый поиском бессмертия, ежегодно облагал народ непомерными налогами. Средства уходили на возведение загородных дворцов, содержание толп даосов и алхимические опыты по созданию эликсира вечной жизни.
Местные чиновники пользовались случаем, обдирая крестьян до нитки: стоило зерну попасть в амбары, как стражники конфисковывали большую часть урожая.
Старый крестьянин, стоя на коленях в поле, надрывно плакал, проклиная императорский город, но в следующий миг стражник одним ударом меча пресек его крик вместе с жизнью.
Природные бедствия шли рука об руку с людской жестокостью. Три года подряд Хуанхэ прорывала дамбы. Миллионы му плодородных земель к югу от реки превратились в болотистое царство, и беженцы, переступая через плывущие трупы, бежали к возвышенностям.
Но у ворот крупных городов их встречали шеренги солдат с копьями.
«Город переполнен» – такова была отговорка господ в шелках, чьи лоснящиеся лица поблескивали в свете факелов на городских стенах.
Внизу, под стенами, раздавался глухой стук – это окоченевшие пальцы беженцев скреблись в запертые ворота. К утру на досках намерзала темно-красная ледяная корка.
А в монастыре Храма Защиты Государства слой пепла от благовоний достигал трех вершков, и сквозь щели павильонов доносились звуки разгульных пиршеств.
Перед статуями бодхисаттв подносили золото и нефрит, а у расшитых лож копились кости бедняков.
Ученые мужи империи сжимали кисти, проклиная двор; лихие люди поднимали мечи и копья, сжигая казенные амбары; даже в мещанских книжонках фривольного содержания между строк сквозили ненависть и блеск клинков.
В резиденциях наместников музыка воспевала мир и процветание, а в заброшенных храмах голодающие жевали глину. По одну сторону – аромат вина и мяса за алыми дверями, по другую – замерзшие трупы у стен.
Мир походил на расстроенную лютню, где человеческие жизни были лишь фальшивыми нотами: они обрывались и возобновлялись, тонули и всплывали в море страданий…
Закончив просмотр хроник мира, Цзянь Цзиньцы вздохнул.
История учит, что древним династиям редко удавалось перешагнуть трехсотлетний рубеж. Причиной тому был циклический взрыв противоречий: захват земель знатью и коррупция власти.
В начале эпохи политика «отдыха народа» позволяла поддерживать стабильность, но позже элиты монополизировали ресурсы, угнетали народ, и противоречия становились неразрешимыми. В итоге все заканчивалось кровавым переделом и новым циклом.
Династия Юнси правила уже два столетия и как раз находилась на том изломе, что предвещает крах.
Учитывая все те безумства, что творились в государстве, через пятнадцать лет Юнси падет.
Прежний владелец тела жил в захолустной горной деревушке на самой окраине уезда, граничащего со столичными землями, – деревне Цзян.
Его родной отец погиб на строительстве речных дамб, куда его угнали зимой. Весной пришла весть: застудился ночью, не сдюжил, так и остался лежать на стройке.
Тогда малышу было всего три года. Прижавшись к груди матери, он даже не мог вспомнить лица отца. Лишь помнил, как мать сидела с ним на руках перед очагом, и слезы одна за другой падали в холодную золу, расплываясь темными кругами.
Мать Цзянь была женщиной волевой. Сжав зубы, она взвалила на себя всю работу в поле.
Днем она шла пахать, неся сына за спиной; ребенок ползал в траве на меже, а она то и дело оглядывалась на него. Ночью, уложив дитя, она при свете масляной лампы плела пеньковые веревки, чтобы выменять их на немного зерна.
Разве могла одинокая женщина вынести такую непосильную ношу? Во время весенней пахоты она рухнула в борозду прямо с рассадой в руках, сгорая от лихорадки.
Односельчане не выдержали, и одна из соседок стала ее уговаривать:
— С ребенком на руках тебе нужен помощник, жизнь-то продолжается. — Помолчав долгое время и глядя на плачущего от голода сына, мать Цзянь наконец кивнула.
Отчиму было уже за сорок – в те времена возраст почтенный, почти дедовский.
«Старое дерево зацвело»: взять в жены вдову, да еще и с четырехлетним ребенком, было для него такой удачей, что он сиял от счастья.
К пасынку он не проявлял чрезмерной ласки, но и не обделял его ничем, что было у других деревенских детей.
Ему шел пятый десяток, на своих детей он уже и не надеялся, поэтому растил мальчика как родного.
Так продолжалось два года, пока мать не родила отчиму сына.
И тогда положение пасынка, живущего на хлебах у чужого человека, вмиг стало двусмысленным.
Прежнее отношение испарилось. Обычно мягкий отчим сделался строгим.
Раньше мальчик каждый день съедал по вареному яйцу, бездельничая в деревне, гоняя собак да разоряя птичьи гнезда.
Теперь же его заставили помогать по хозяйству, и еда стала вдвое хуже прежней.
Разве мог ребенок, привыкший к беззаботности, смириться с тем, что теперь нужно работать, а вкусные куски достаются другому?
Он капризничал, рыдал и устраивал истерики. После нескольких таких сцен отчим не выдержал и задал ему хорошую трепку.
Мать, хоть и жалела сына, была женщиной рассудительной и не посмела вмешаться.
Ей и ребенку нужна была опора в лице этого мужчины, чтобы выжить.
По сравнению с временами, когда она тянула всё одна, нынешняя жизнь была куда легче.
К тому же сыну скоро должно было исполниться семь. Разве не должен он, как член семьи, помогать по мере сил?
«Я и сама с пяти лет в поле помогала», – думала она, присоединяясь к мужу в воспитании сына.
Отчим, в сущности, был человеком честным. Несмотря на появление родного сына, он не лишал пасынка пропитания.
Но шестилетний мальчик видел всё иначе. В его глазах мир рухнул именно тогда, когда мать родила этого «младшего брата».
Прежде добрый отчим теперь целыми днями гонял его на работу.
Исчезли даже вареные яйца, которыми он так любил хвастаться перед другими ребятами.
А мать, всегда защищавшая его, теперь всем сердцем прикипела к младенцу, совершенно не замечая страданий старшего.
Вдобавок деревенские кумушки, видя, как мальчик собирает улиток на рисовом поле, не упускали случая позубоскалить:
— Ох, матушка, где появляется отчим, там и родная мать становится мачехой.
— И то верно, — поддакивала другая, — особенно теперь, когда Дая родила Течжу наследника. Трудные времена настали для приблуды.
— Твоя мамка родила братика и больше тебя не любит.
— Ага, — хихикали они, — у отчима теперь свой сын есть, глядишь, скоро тебя и вовсе со двора прогонят.
Тем временем сверстники, с которыми он раньше играл, пошли в школу; те же, чьи семьи были совсем бедны, просто бездельничали.
Иногда они подходили к нему, помогая собирать улиток или полоть грядки.
Но эта пропасть между «было» и «стало», да еще в возрасте шести-семи лет… Плюс ядовитые слова деревенских сплетниц.
Всё это, словно острая игла, ежечасно кололо его в самое сердце.
В такой атмосфере чистый лист детской души медленно пропитывался горечью и злобой.
Но он терпел. Его поддерживало обещание отчима и матери: как только ему исполнится семь, его отдадут в школу.
Тогда ему больше не придется гнуть спину на поле.
В ночь перед днем рождения он не мог сомкнуть глаз. Встал ни свет ни заря.
Надел свой лучший наряд и стал ждать, когда его поведут в школу.
Но именно в этот день у младшего брата начался сильный жар, и мать с отчимом помчались в соседнее крупное село за лекарем.
Они вернулись только затемно. Мальчик прождал их весь день, голодный и изнывающий от нетерпения.
Вернувшись, родители бросились к младенцу с такой нежностью и тревогой, что даже не взглянули на старшего.
Когда же он подошел и напомнил про школу, мать просто зажала ему рот ладонью.
Следом отчим осыпал его руганью, а после заставил голодать еще два дня, чтобы тот «одумался».
Мальчик не понимал, что на лечение брата отчим уже потратил половину семейных сбережений.
Какая уж тут школа? Оставшиеся крохи нужно было беречь на черный день, как спасательный круг.
Чувствуя себя несправедливо обиженным, ребенок прятался в бамбуковой роще и плакал.
Там он случайно наткнулся на деревенскую вдову и старосту, выходивших из зарослей.
Убедившись, что малец ничего предосудительного не заметил, парочка с облегчением выдохнула.
Но тут же выместила свой испуг на ребенке. После несправедливого выговора обида мальчика достигла предела.
В конце концов, в порыве подавленной ярости, дождавшись, пока мать и отчим уйдут в поле, он принес ведро ледяной колодезной воды.
Он окунул в нее годовалого брата и держал добрую четверть часа, после чего вытер насухо и уложил обратно в колыбель.
К приходу матери у младенца начался жар. Тем же вечером ребенок умер в судорогах на руках у взмокшего от пота отчима.
После этой трагедии отчим, словно лишившись рассудка, упал без чувств на дороге. Очнувшись, он поседел за одну ночь, но, к счастью, здоровье его было крепким, и он выдержал удар.
Однако с тех пор он стал нелюдимым. Вместо того чтобы снова стать тем мягким человеком, которого так ждал пасынок, он сделался непредсказуемым в своем гневе.
Но даже при этом отчим продолжал кормить и его, и мать.
Так продолжалось до четырнадцатилетия героя, когда он повздорил с односельчанином.
В разгар драки прибежал отчим, чтобы защитить сына.
Но его противник вдруг выкрикнул правду: пять лет назад он видел, как мальчик, который должен был собирать хворост, внезапно прибежал домой. Из любопытства он подсмотрел в окно и увидел, как тот заносит в дом ведро воды. Тогда он не придал этому значения.
Вечером того же дня пришла весть о смерти младенца. Свидетель тогда был мал и не сообразил, что к чему, а позже решил не соваться не в свое дело.
Но теперь, видя, как отчим печется о парне, он припомнил всё и во всеуслышание заявил, что смерть брата – дело рук пасынка.
В тот миг лицо мальчика исказилось, выдав его с головой.
В маленькой деревне, где все жили на виду друг у друга, людям хватило одного взгляда, чтобы понять: это правда.
Обезумев от ярости, отчим избил его почти до смерти. Мать прибежала в последний момент, закрыв сына собой, – к тому времени у него была выбита половина зубов.
Узнав о содеянном, мать от горя лишилась чувств.
На следующий день в дом пришла группа людей и без лишних слов схватила парня.
Почуяв неладное, он попытался дать деру, но крестьяне, работавшие неподалеку, помогли его скрутить.
Только в уездном городе он понял: его продали в слуги бедному ученому как «сопровождающего книжника».
В те времена такая должность означала не только роль прислужника. Ночью такой «книжник» должен был ублажать молодого господина.
Днем – тяжелая работа по дому, ночью – унизительная роль раба под телом другого мужчины.
С этого момента парень окончательно лишился рассудка. Через два года, когда господин отправился в столицу, он сговорился с разбойниками и лишил его жизни.
А когда наступили смутные времена, он во главе банды вырезал всю деревню Цзян.
Включая мать и отчима…
Позже, когда повстанцы одержали победу, банда была уничтожена вместе с ним.
Цзян Цзиньцы вздохнул. Достав из пространственного хранилища укрепитель телосложения, он сделал себе инъекцию. Ощутив, как тело наполняется силой, он встал и начал разминаться, привыкая к своему маленькому телу.
Этот препарат он припас из предыдущего мира высоких технологий, где человечество уже вышло в космос.
Там было неисчислимое множество технических диковинок, и перед уходом он захватил немало полезного.
Из-за ограничений нынешнего Небесного Пути он не мог достать оружие, опережающее эпоху.
Но такие вещи, как разовые стимуляторы, не представляющие угрозы для баланса мира, использовать было можно.
Освоившись в теле ребенка, Цзянь Цзиньцы при свете луны прокрался в комнату матери.
Поскольку отчим, Цзян Течжу, днем занимался тяжелым физическим трудом, ночью его храп сотрясал стены.
Мать Цзян спала с младшим сыном в другой комнате, чтобы плач младенца не мешал мужу отдыхать перед работой.
Осторожно толкнув дверь, Цзиньцы услышал тихий скрип. Мать тут же села на постели, закрыв собой младенца.
Она уже собиралась закричать, но увидела, как Цзянь Цзиньцы на цыпочках проскальзывает в комнату.
Крик застрял у нее в горле. Когда мальчик подошел ближе, она легонько потянула его за ухо в знак порицания.
Почувствовав это мягкое прикосновение, Цзянь Цзиньцы заговорил ласковым, просящим тоном:
— Матушка, мне не спится. Можно я сегодня посплю у тебя? Обещаю, я не разбужу братика.
Мать Цзян замерла, глядя на ластящегося сына, и ее взгляд наполнился нежностью.
Она погладила его по голове, прошептала – Хорошо, – и пересадила его на кровать, к самой стене.
В ее душе поднялось чувство вины: с рождением второго сына она и впрямь почти забросила старшего.
Но что поделать? Годовалый ребенок требовал уйму внимания, а домашние хлопоты и помощь мужу в поле не оставляли свободной минуты.
К вечеру усталость наваливалась на нее так, что хотелось только одного – закрыть глаза. Всего за год она наполовину поседела.
Она подняла свою грубую ладонь и нежно коснулась щеки Цзянь Цзиньцы.
Почувствовав, как сильно проступили его косточки с их последней близости, мать Цзян ощутила укол в сердце.
Помолчав, она положила руку ему на спину и стала мерно, убаюкивающе похлопывать.
Цзянь Цзиньцы, чувствуя эти легкие удары и слыша вполголоса напеваемую колыбельную, прикрыл глаза. Через некоторое время он снова открыл их.
Убедившись, что мать спит, он осторожно выбрался из-под одеяла и подошел к колыбели, где лежал тот, кто в прошлой жизни стал его жертвой.
Малыш бодрствовал, весело суча ручками и ножками, и даже скинул с себя пеленку.
Посмотрев на него немного, Цзянь Цзиньцы достал из пространства прозрачную капсулу размером с рисовое зернышко.
Он осторожно вложил ее в рот младенцу, а затем поправил одеяльце. После этого он бесшумно вернулся в кровать.
Всего через несколько часов, на рассвете, этот малыш должен был простудиться. Тогда Цзян Течжу потратит половину сбережений, чтобы спасти ему жизнь.
Траты на лекарства станут главной причиной, по которой Цзиньцы не пойдет в школу, пока ведро холодной воды не оборвет короткую жизнь младенца.
Теперь же, после лекарства, мальчик не заболеет так легко.
А на рассвете нужно будет добавить капельку снадобья в чан с водой, чтобы укрепить здоровье родителей. Это обеспечит ему достойное качество жизни и безопасность в детстве.
И позволит лучше подготовиться к будущему. Если все рассчитать верно, в этом мире можно достичь многого!
Комментарии