Вскоре он глухо приказал страже:
— Охраняйте вход, никого не впускать.
Деревянная дверь крестьянского дома закрылась со скрипом, отсекая звуки сечи и крики, доносившиеся снаружи.
Цзян Цзиньцы осторожно уложил Чжао Ху на кан. Первым же делом он помог ему снять доспехи и разорвал пропитанное кровью и грязью одеяние.
Раны под тканью внушали ужас: перекрещивающиеся следы от клинков зияли так глубоко, что виднелись кости, а вывернутое правое предплечье выглядело особенно жутко.
Глядя на действия Цзян Цзиньцы, Чжао Кан и остальные не могли сдержать слез; несколько лет назад Цзян Цзиньцы точно так же вытащил Чжао Кана с того света.
Сейчас состояние Чжао Ху было куда серьезнее. Одолеваемые тревогой, люди не смели издать ни звука, боясь отвлечь Цзян Цзиньцы.
Тот вскинул руку и извлек из-за пазухи гладкую тонкую бамбуковую трубку. Вытащив пробку, он влил содержимое в рот Чжао Ху.
Прозрачное снадобье стекало по уголкам губ, распространяя странный аромат свежих трав – это было исцеляющее зелье, сохранившееся в его пространстве с прошлого мира. Его количество было ограничено, и Цзян Цзиньцы не использовал его, если дело не касалось жизни и смерти.
Следом он достал керамическую банку, наполненную молочно-белой мазью – тем самым аллицином, который он собственноручно «разработал» несколько лет назад.
— Принесите таз с крепким вином, — распорядился он, не поднимая головы. Чжао Кан, будучи самым сообразительным, заранее велел притащить несколько кувшинов вина и вылить их в таз.
Когда крепкое спиртное пролилось на раны, Чжао Ху, находясь в беспамятстве, издал приглушенный стон.
Прижимая его вздрагивающее плечо, Цзян Цзиньцы раз за разом промывал раны смоченной в вине тканью, пока кровь и грязь не были полностью удалены.
Наконец он извлек из походной сумки сверток с иглами и нитями. Игла была в три раза толще обычной швейной, а нить – грубая, пропитанная тунговым маслом.
Под ошеломленными взглядами присутствующих Цзян Цзиньцы, сжимая иглу, принялся стежок за стежком зашивать самую глубокую рану на теле Чжао Ху.
Игла проходила сквозь плоть четко и уверенно, словно он не рану затягивал, а чинил одежду.
Закончив с ранами на теле, Цзян Цзиньцы взялся за изуродованную правую руку Чжао Ху.
Кончики его пальцев на мгновение замерли у места перелома. Вдруг он присел, вкладывая силу в движение, левой рукой прижал плечо, а правой резко толкнул и вправил кость! Сухой хруст прорезал тишину комнаты.
Обмякшее тело Чжао Ху внезапно напряглось, он сквозь стиснутые зубы издал сдавленный стон – кость правой руки наконец встала на место.
Не прерываясь, Цзян Цзиньцы быстро взял заранее обструганные бамбуковые дощечки и слой за слоем обмотал руку пропитанными лекарством бинтами, надежно фиксируя ее. Все его движения были точными и плавными, словно отрепетированными тысячи раз.
— Ступайте варить укрепляющий отвар, — в его голосе сквозила нескрываемая усталость.
Этот рецепт был проверенным средством, которое он еще несколько лет назад довел до ума вместе с военными врачами – он специализировался на лечении колотых ран и повреждений костей.
В сумке каждого генерала лежал такой же набор трав вместе с банкой аллицина – залог выживания в смутные времена.
Ожидавшие снаружи генералы, услышав шевеление, разом расслабили напряженные спины.
Раз советник Цзян распорядился насчет отвара, значит, жизнь князя Аньдина спасена.
В последующие дни Цзян Цзиньцы покидал постель Чжао Ху только ради еды или купания, боясь любых осложнений.
Генералы, сменявшие друг друга на дежурстве, глядя в спину склонившегося над больным Цзян Цзиньцы, проникались к нему еще большим почтением.
В душах тех, кто стоял у истоков возвышения Чжао Ху и Цзян Цзиньцы, таилась одна общая мысль, о которой не принято было говорить вслух.
За те дни, пока Чжао Ху лежал без сознания, они уже невольно признали своим истинным лидером Цзян Цзиньцы.
Более того, в частных беседах они уже порешили: если князь Аньдин не выживет, они провозгласят господина Цзяна новым господином.
В конце концов, именно Цзян Цзиньцы тогда, в округе Хуэйян, лично учил их читать книги по стратегии, расставлять боевые порядки и гонял на плацу, превращая толпу крестьян и отщепенцев в армию тигров и волков.
На словах они называли его «советник Цзян», но в сердцах давно поставили на один уровень с Чжао Ху. Эта вера была острее мечей и прочнее доспехов.
Но никто не ожидал, что в такой критический момент у Цзян Цзиньцы не возникнет ни единого корыстного помысла.
Стоит признать: раны Чжао Ху были столь тяжелы, что медицина была бессильна. Даже если бы он не выжил, никто не смог бы упрекнуть Цзян Цзиньцы.
Даже они сами были готовы присягнуть ему и добровольно величать его новым князем Аньдином.
Ведь на кону стояла огромная империя, власть «одного над миллионами», императорский трон.
Будь на его месте кто-то другой, он бы давно воспользовался случаем и под предлогом «стабилизации армии» прибрал бы власть к рукам.
Но Цзян Цзиньцы поступил иначе. Как когда-то он спас умиравшего Чжао Кана, так и теперь он собственными руками буквально вырвал Чжао Ху из когтей смерти.
Откуда им было знать, что еще в Хуэйяне Цзян Цзиньцы тайно давал им укрепитель телосложения, сделав жизни этих мужиков в три раза крепче, чем у обычных людей?
И уж тем более они не знали, что те невзрачные трубки в его руках были спасительными амулетами из другого мира.
Именно эти скрытые козыри дали Чжао Ху шанс на победу в схватке со смертью.
Цзян Цзиньцы сидел у края постели, разминая затекшее тело; заживающие раны на его собственной спине отозвались сверлящей болью.
Глядя на затягивающиеся раны Чжао Ху и видя, что лихорадка отступила, он наконец облегченно выдохнул, вытер лицо рукой и негромко выругался:
— Пронесло…
Чуть было этот упрямый осел здесь не издох! Цзян Цзиньцы посмотрел на бесчувственного Чжао Ху, чувствуя запоздалый страх.
Он слишком хорошо понимал, кем стал для Чжао Кана и остальных братьев.
Если бы Чжао Ху не выдюжил, эти люди с налитыми кровью глазами непременно возвели бы его на престол – сначала как нового князя Аньдина, а когда пала бы династия Юнси, то и на драконий трон посадили бы по всем правилам.
А это никуда не годилось!
Цзян Цзиньцы с самого начала не собирался становиться владыкой мира. Все, чего он хотел, – это статус «заслуженного сановника-основателя».
Только это звание позволило бы ему после установления мира в Поднебесной снять доспехи, отбросить дела и зажить той жизнью, о которой он мечтал.
Если не стать заслуженным ветераном, то как почивать на лаврах, возиться с кошками и собаками, слушать сказителей и смотреть пьесы? Все эти мечты превратились бы в прах.
А быть императором? У Цзян Цзиньцы от одной мысли об этом начинала болеть голова.
В других мирах он уже сидел на этом троне и прекрасно знал: со стороны это кажется ослепительным блеском, а на деле – это самая тяжелая доля в мире.
Стоит открыть глаза – и перед тобой горы свитков. Закрываешь их – и думаешь о пожарах на границах или урожае в амбарах. Даже вздохнуть спокойно нельзя – того и гляди завалят нравоучениями.
А ночи? Только закончишь разбирать доклады, как набегает толпа наложниц: одна с отваром, другая с угощением.
И нужно ко всем проявлять внимание, постоянно выступать судьей в их бесконечных ссорах и интригах. Одна ревность чего стоит – с ума сойти можно.
Разве что уподобиться тиранам: забыть о народе и погрязнуть в удовольствиях.
Но ведь Цзян Цзиньцы стремился к миру в Шэньчжоу и хотел исправить злодеяния, приписанные ему в оригинале.
Он выполнял задание и старался заработать побольше заслуг перед Небесным Путем этого мира. Разве мог он стать деспотом?
Более того, нынешняя империя строилась им и Чжао Ху буквально по крупицам, она пропитана кровью братьев и несет на себе надежды миллионов простых людей. Как он мог так поступить?
Поразмыслив, он пришел к выводу: Чжао Ху – самая подходящая кандидатура в императоры.
У него прямой характер, он не склонен к коварству и готов прислушиваться к советам его самого и господина Чэня. С помощью господина Чэня и Цзян Яньчжоу из него выйдет достойный и спокойный правитель.
А сам он, как только наступит мир, подаст в отставку.
Найдет домик у озера, заведет пару кошек, несколько собак. Днем будет ходить в чайную слушать байки, а вечером – прихлебывать вино под лунным светом.
Такой уход на покой после свершенных дел – лучший финал.
Цзян Цзиньцы наблюдал за тем, как дыхание Чжао Ху становится ровным. Напряжение в его плечах наконец спало, хотя раны на спине все еще ныли.
Однако это не мешало ему снова и снова прокручивать в голове план своей будущей «пенсии», от чего на губах невольно проступила едва заметная улыбка.
Как только состояние Чжао Ху окончательно стабилизировалось, Цзян Цзиньцы немедленно собрал войска и двинулся на север.
Армия сметала всё на своем пути; всего за полмесяца вся провинция Юйчжоу была взята под контроль.
Войска Юнси отступали в беспорядке. Великий генерал Сунь Чжи с остатками сил укрылся в Цзиньлине, но под натиском Цзян Цзиньцы бежал дальше, до самого города Пинбэй в провинции Пинбэй, где едва сумел закрепиться.
За этот месяц с лишним раны на теле Чжао Ху почти затянулись, только правая рука все еще была плотно зажата в бамбуковые лубки.
Захватив огромные территории от Юйчжоу до Цзиньлина и загнав армию Юнси в Пинбэй, Цзян Цзиньцы временно приостановил наступление.
Во-первых, нужно было успокоить народ на отвоеванных землях и восстановить порядок. А во-вторых – и это было важнее – он хотел дождаться выздоровления Чжао Ху, чтобы вернуть ему тяжкую ношу командования.
За два месяца передышки с правой руки Чжао Ху наконец сняли дощечки. Раны зажили так, что шрамы были почти незаметны.
Но внутренние каналы и сухожилия пострадали слишком сильно: при малейшем усилии возникала пронзительная боль. О том, чтобы поднять меч в бою, не могло быть и речи; он едва мог держать кисть для письма или пользоваться палочками за едой.
Узнав, что больше никогда не сможет сражаться, Чжао Ху три дня пребывал в глубоком унынии, но на четвертый день внезапно воспрял духом.
То, что он вообще остался жив после таких ран – заслуга Цзян Цзиньцы, который отдал все силы ради его спасения. Стоило ли желать большего? То, что рука внешне не отличается от здоровой – уже великая удача.
Осознав это, Чжао Ху на целый день заперся в комнате, и только в сумерках вышел, созвал первых генералов из Хуэйяна и настоял на том, чтобы напоить Цзян Цзиньцы до бесчувствия.
Когда Цзян Яньчжоу выпустили из-под замка и он увидел мертвецки пьяного брата, он лишь сглотнул и пролепетал:
— Брат, прости… Князь Чжао и генералы заперли меня. Я не то чтобы не хотел помешать, я даже пытался тебе весточку подать…
Следующим утром Цзян Цзиньцы, еще не протрезвев, обнаружил, что его ведут под руки, умывают и переодевают.
Когда туман в голове немного рассеялся, он с ужасом осознал, что стоит на высоком помосте перед императорским дворцом Цзиньлина. Внизу чернело море воинов и простого люда, а вдали ровные шеренги солдат смотрели прямо на него.
Не успел он сообразить, что происходит, как стоявшие за спиной Чжао Кан и генерал Ван внезапно накинули ему на плечи одеяние.
Цзян Цзиньцы резко обернулся и, увидев расшитое двенадцатью узорами императорское платье, мгновенно протрезвел. На смену хмелю пришел леденящий шок.
Он в панике попытался сорвать с себя халат, но в этот миг Чжао Ху вместе с господином Чэнем, Цзян Яньчжоу и всеми генералами разом пали ниц. Гром их голосов сотряс небеса:
— Да здравствует наш Император! Десять тысяч лет ему жизни!
Народ внизу сначала замер, а затем разразился еще более неистовыми криками. Люди один за другим падали на колени, и этот прилив преклонения накрыл все подножие дворца:
— Да здравствует наш Император! Десять тысяч лет ему жизни!
Дальние ряды солдат тоже рухнули наземь, и многотысячное «Вансуй» устремилось прямо в зенит.
Цзян Цзиньцы застыл на помосте, в голове было пусто. Глядя на коленопреклоненную толпу и слушая оглушительный гул, он думал только об одном: «Пропал!»
Потерял бдительность и попался в ловушку, расставленную Чжао Ху и этими неотёсанными мужланами, которых сам же и обучил!
В этот же момент из провинции Пинбэй пришла благая весть: местные жители сами организовали ополчение и осадили остатки сил Цзи Чэнцзо.
Солдаты, давно роптавшие на династию Юнси, перешли на сторону народа.
За те два месяца, что Цзян Цзиньцы удерживал войска, жители Пинбэя общими силами казнили тирана Цзи Чэнцзо и генерала Сунь Чжи, прислав их головы в Цзиньлин.
В двести восемьдесят седьмой год династии Юнси, третий год девиза Юншоу, повстанческая армия во главе с Цзян Цзиньцы и Чжао Ху окончательно сокрушила старую империю.
Под взорами миллионов надеющихся людей Цзян Цзиньцы так и не смог отказаться от бремени.
Облаченный в императорские одежды, он взошел на престол в Цзиньлине. Новое государство получило имя Дацянь, а эра правления – девиз Аньдин, в знак установления спокойствия в Поднебесной и в сердцах людей.
Когда звуки ритуальных орудий огласили город, Цзян Цзиньцы, глядя на склонившихся подданных, вдруг вспомнил, как вчера вечером Чжао Ху, подливая ему вино, со слезами на глазах шептал пьяному другу:
— Цзылян, ты понимаешь в управлении страной лучше меня. Если ты не станешь императором, неужели позволишь мне, калеке и грубияну, погубить государство?
Цзян Цзиньцы тихо вздохнул и жестом велел всем подняться.
Что ж, раз он уже сел на этот трон, придется беречь этот покой и защищать бескрайние земли империи.
А жизнь с кошками и собаками… Возможно, когда в мире наступит истинное процветание, такая возможность еще представится?
В первый год Аньдин, когда империя Дацянь только зародилась, новый император Цзян Цзиньцы провел в зале Тайцзи церемонию награждения, распределяя чины среди тех, кто следовал за ним.
Чжао Ху был пожалован титул князя иной фамилии с титулом Аньбэй; звание это было наследным, а во владение ему передали три округа. Чжао Кан за выдающиеся боевые заслуги стал великим генералом, охраняющим покой столицы.
Остальные военачальники также получили награды: кто-то стал «генералом доблести», кто-то «верным воином-советником» – всё согласно заслугам.
Господин Чэнь был провозглашен государственным наставником и вошел в высший совет для управления делами страны.
Цзян Яньчжоу получил титул князя Цзинъаня и отправился в провинцию Наньюэ, чтобы охранять южные рубежи империи.
Советники, прошедшие с ним долгий путь, заняли важные посты – от министров шести ведомств до наместников провинций. Каждый оказался на своем месте.
Уладив дела с назначениями, Цзян Цзиньцы обратил взор на нужды народа.
Накануне весеннего сева он лично прибыл в ведомство земледелия, чтобы вместе с чиновниками утвердить план внедрения нового сорта риса.
Это было второе поколение сорта, выведенного в Наньюэ: он был устойчив к ветрам, неприхотлив к почве и давал небывалый урожай.
Одновременно он приказал ведомству работ собрать лучших мастеров со всей страны для создания новых сельхозорудий. Мастерские трудились ночи напролет, и повозки непрерывным потоком везли этот «инструмент прогресса» в каждый уголок империи.
В середине первого года Аньдин созрел первый урожай. Крестьяне, глядя на тяжелые, клонящиеся к земле колосья, не могли скрыть радости.
Подсчеты показали: урожайность выросла более чем в три раза! Всего за один сезон провинция Юйчжоу и другие земли, ранее зависевшие от поставок из Наньюэ и Чэнчжоу, полностью обеспечили себя зерном.
Цзян Цзиньцы, понимая, что народ изнурен войнами и нуждается в передышке, издал указ:
— Весь первый урожай оставить в семьях, налоги будут взиматься только со второго сбора.
С этим указом в домах жителей наконец-то появилось зерно, и дым из кухонных труб стал куда гуще, чем в прежние годы.
К концу года, когда пришла пора второй жатвы, благодарные жители Дацянь с небывалым рвением собрали урожай и первым делом выплатили все недоимки по налогам.
Со всех девяти земель летели вести о небывалом изобилии. Пустовавшие закрома государственной казны в миг наполнились более чем наполовину.
В конце того года люди Дацянь, помня о заслугах императора, начали повсеместно устанавливать таблички за его здравие, вознося молитвы о долголетии правителя, который принес им сытую жизнь.
В первый день нового года Цзян Цзиньцы взял за руку Чэнь Цинъюэ и в храме предков провел торжественную церемонию провозглашения ее императрицей.
Узнав об этом, люди стихийно вышли на улицы, выставляя столы с благовониями вдоль дорог. Радостные крики разносились от самых стен дворца до окраин городов.
Вечером того дня в покоях дворца, сняв императорские венцы, Цзян Цзиньцы и Чэнь Цинъюэ, следуя народным обычаям, совершили обряд поклонения Небу и Земле при свечах и испили из свадебных кубков, как самая обычная чета.
Комментарии