Когда солнце взобралось в самый зенит, у сельской управы наконец послышался скрип велосипедных тормозов.
Отец ГГ Цзянь Цзяньго и его мать Сюй Чуньхуа, тяжело дыша, влетели во двор на стареньком одолженном велосипеде.
Едва переступив порог и завидев Цзянь Цзиньцы на скамье, оба резко замерли, будто пригвожденные к месту.
Цзиньцы, услышав шум, поднял взгляд. Память прежнего владельца тела позволила ему мгновенно узнать родителей.
Цзян Цзяньго в свои тридцать девять из-за вечных скитаний и тяжелого труда выглядел старше сверстников: в уголках глаз залегли глубокие морщины, а огрубевшие руки были испещрены трещинами.
Сюй Чуньхуа было тридцать пять. Волосы собраны на затылке, а у висков уже пробивалась первая седина.
Они смотрели на Цзиньцы с растерянностью и робостью.
Цзяньго сошелся с Чуньхуа, когда ему было тринадцать. В пятнадцать он стал отцом, а Сюй Чуньхуа родила ребенка в одиннадцать лет.
Тогда она была совсем девочкой, роды прошли на грани жизни и смерти. Ее родня, посчитав это несмываемым позором, навсегда оборвала с ней связь.
Чтобы спасти Чуньхуа, Цзяньго умолил своих родителей – дедушку и бабушку Цзиньцы – отдать все сбережения до последней монеты на врачей.
Жизнь матери сохранили, но из-за тяжелых родов она больше не могла иметь детей. Вот почему Цзиньцы остался единственным сыном.
Для стариков Цзян их сын Цзяньго тоже был единственным. С тех пор как он подрос, они только и мечтали, чтобы он подавал надежды и настроил побольше детей, чтобы род Цзян процветал.
Но кто мог подумать, что в тринадцать лет он свяжется с Чуньхуа из соседней деревни, в пятнадцать обрюхатит её, а та, рискуя собой, родит в одиннадцать?
В те времена, когда «доброе имя» ценилось превыше неба, эта весть в считанные дни облетела всю округу.
Для стариков поступок сына и невестки был равносилен тому, что им переломили хребет и содрали кожу с лица перед людьми.
Поэтому, как только ребенку исполнился год и он смог есть кашу, старики выставили мать за дверь.
Цзяньго же был упрямцем: он вцепился в руку Чуньхуа и, выпятив шею, заявил отцу:
— Она моя жена и мать моего ребенка. Если она уходит, я ухожу с ней!
Старики дрожали от ярости. Они бросили вслед последнее слово:
— Уходите! Оба! И чтоб ноги вашей больше в этом доме не было! Буду считать, что сына у меня нет.
Впрочем, кровь – не водица. Выплеснув гнев, они смягчились.
Хоть и выгнали молодых, но все же выделили им старую лачугу из сырцового кирпича, чтобы было где приткнуться.
Думали, в отдельном жилье будет спокойнее, но пересуды в округе не утихали.
Стоило Цзяньго пойти с Чуньхуа на ярмарку в поселок, как люди за спиной начинали тыкать пальцами. Говорили негромко, но каждое слово било в самое сердце:
— Смотри, это те самые, что в детстве ребенка заделали…
— Слыхала, родня Чуньхуа от нее отреклась? Оно и понятно, какая девка приличная так себя поведет…
Чуньхуа всякий раз опускала голову и пряталась за спину мужа, а Цзяньго сжимал кулаки и резко бросал:
— Это наше дело, вас не касается!
Благо, в родной деревне жили сородичи, и они не были так жестоки, как чужаки.
Хоть и считали ситуацию непристойной, но косо на них не смотрели.
Староста – отец Дахая – даже специально вызывал Цзяньго для серьезного разговора.
— Цзяньго, раз уж взял девку в жены, так относись к ней по-человечески. Не давай повода чужим над вами смеяться. — Эти слова старосты дали супругам силы поднять голову в деревне.
Когда Цзиньцы было два года, пришла родня Сюй. Они хотели продать Чуньхуа директору мясокомбината, у которого умерла жена и остались дети.
Аргументы у них были простые: мол, старики Цзян тебя не принимают, рожать ты больше не можешь. Чем тут терпеть позор, лучше выходи за директора и живи в достатке.
Цзяньго в ярости схватил мотыгу и прогнал незваных гостей.
Но те не унимались. Когда Цзяньго уходил работать в поле, они подкарауливали Чуньхуа и принимались ее обрабатывать:
— Чуньхуа, будь послушной! Выйдешь за директора Вана – он семье денег даст. Он же директор, при чине. Будешь как сыр в масле кататься, еще и родным поможешь…
— А Цзяньго твой – голытьба. Какой с ним толк? Не дури!
Чуньхуа всё прекрасно понимала: родне нужны были деньги, и они готовы были продать её как скотину. Она любила Цзяньго и не могла оставить сына. Как она могла согласиться стать мачехой чужим детям?
К тому же ходили слухи, что тот директор Ван – человек скверный. Поговаривали даже, будто первая жена его не исчезла, а была забита им до смерти и втихомолку скормлена свиньям.
Заботиться о его детях? Да ни за что!
После нескольких отказов семья Сюй попыталась увести её силой, но деревенские вовремя заметили и отбили.
Однако эти преследования вконец измотали Цзяньго. Он не мог спокойно работать, постоянно прибегал домой проверить жену.
Он боялся, что однажды её уговорят или просто выкрадут, пока его нет. Один раз соседи помогли, но что будет в следующий раз? Или через раз?
Взвесив всё, Цзяньго не стал медлить. Однажды ранним утром он постучал в двери родительского дома.
Чуньхуа стояла позади него, судорожно комкая край одежды, её лицо выражало крайнюю растерянность и вину.
Едва дверь открылась и показались знакомые лица родителей, Цзяньго с глухим стуком рухнул на колени, крепко прижимая к себе ребенка. Голос его дрожал от рыданий и отчаяния:
— Отец, мать, сын ваш виноват перед вами!
Чуньхуа тоже опустилась на колени. Она не смела поднять глаз, слезы катились по её щекам.
Старики Цзян смотрели на сына с невесткой, потом на спящего в пеленках внука. На их лицах отразилась целая буря чувств.
Цзяньго, всхлипывая, поведал им обо всех бедах, что на них обрушились.
Старики долго молчали. Взглянув на нежное личико внука, они окончательно сдались.
Старый Цзян тяжело вздохнул и помог сыну подняться. В его голосе слышалась досада на непутевого сына, но за ней скрывалась глубокая боль:
— Вставайте. Уезжайте скорее с Чуньхуа, найдите место, где переждать грозу. Ребенок еще мал, такие встряски не для него. Оставляйте его нам, мы присмотрим. И не заставляйте нас больше так сердце рвать.
Старуха Цзян утерла слезы, подошла и приняла внука. Она легонько похлопала по свертку с младенцем, не сказав ни слова упрека – что сделано, то сделано, ребенок ни в чем не виноват.
Цзяньго трижды отвесил земной поклон родителям, бросил последний тоскливый взгляд на спящего сына и, пересилив себя, схватил Чуньхуа за руку. Вскоре они скрылись в утреннем тумане.
С того дня Цзиньцы стал жить с дедушкой и бабушкой.
Старики целыми днями пропадали в поле, руки их не знали покоя. У них не было времени на нежности и излишнюю опеку, но всё самое лучшее они отдавали ему.
Цзиньцы с малых лет был удивительно смышленым, словно чувствовал, как непросто приходится семье. В три года он уже сам аккуратно ел кашу из грубой фарфоровой миски, не проливая ни капли.
В пять лет он уже выходил с бабушкой в поле, сидел на меже и собирал оброненные колосья. Он никогда не капризничал, не требовал родителей и не доставлял хлопот. Напротив, он часто подносил воду или чистил овощи, став для стариков настоящей отрадой.
Цзяньго с женой не забывали о сыне. Каждый год они старались вырваться из чужих краев домой. Путь был неблизкий и трудный, но они хотели своими глазами увидеть, как растет их ребенок.
Всякий раз они привозили городские сладости, новую одежку или накопленные деньги, которые втихомолку совали старикам на хозяйство. Суммы были небольшие – когда несколько юаней, когда десяток, – но всё это было выкроено ценой суровой экономии на себе.
Однако жизнь на чужбине была несладкой: у них не было постоянного крова, они часто меняли место работы, поэтому и время приезда всегда было разным.
Старики хоть и хотели, чтобы дети погостили подольше, но понимали их положение. При каждом расставании они давали тысячу наставлений, наказывая беречь себя.
Дни текли своим чередом. Мальчик вытянулся, превратившись из несмышленого ребенка в стройного юношу. Он успешно окончил среднюю школу и благодаря блестящим результатам поступил в ключевую старшую школу города.
Но спокойная жизнь оборвалась внезапно.
Когда весть дошла до Цзяньго и его жены, они работали на износ в другом городе. Сообщение ударило по ним как гром среди ясного неба. Бросив все дела и даже не собрав толком вещи, они в лихорадке бросились домой.
Проделав путь днем и ночью, они успели вернуться как раз перед тем, как тело деда положили в гроб. На похороны они едва поспели.
Глядя на знакомое лицо отца на черно-белой фотографии, Цзяньго стоял на коленях перед поминальным алтарем и хлестал себя по щекам. Слезы смешивались с горьким раскаянием, он без конца шептал: «Сын твой не выполнил долга…». Чуньхуа рыдала рядом, содрогаясь всем телом от вины за то, что не успела проявить сыновнюю почтительность.
Бабушка Цзян и так была слаба здоровьем, а после потери мужа совсем сникла. Целыми днями она сидела у портрета деда, обливаясь слезами, не притрагиваясь ни к еде, ни к воде. Она звала покойного по имени, и разум её угасал с каждым днем.
Цзиньцы и его родители по очереди дежурили у её постели, подносили воду, кормили с ложечки, старались окружить заботой, но тоска по мужу окончательно подточила её силы.
Дотянув до седьмого дня после смерти деда, семья совершила поминальный обряд перед алтарем. Внезапно бабушка Цзян крепко сжала руку внука. Её взгляд был устремлен в пустоту, словно она видела там своего старика. Слабая улыбка тронула её губы, и она прерывисто зашептала:
— Старик мой… я иду к тебе… Цзяньго… Чуньхуа… А-Цзы… живите дружно…
Едва договорив, она бессильно уронила руку и навсегда закрыла глаза.
Супруги кинулись к кровати, заходясь в истошном плаче, но мать было уже не вернуть.
Цзиньцы стоял неподвижно. Лицо его было бледным как полотно, последний огонек надежды в глазах окончательно погас. Он стал еще более молчаливым, а вокруг него поселилась невытравимая холодная печаль.
Когда были закончены вторые похороны, во дворе остались лишь два пустых старых дома и разорение. Прежний уют и тепло домашнего очага исчезли бесследно.
С покрасневшими глазами и охрипшим до неузнаваемости голосом Цзяньго тихо взмолился:
— А-Цзы, поезжай с отцом в город Ся. Я найду тебе лучшую школу. Теперь мы втроем больше не расстанемся. Я всё тебе возмещу, заживем по-человечески.
Юноша поднял на него взгляд. В нем не было ни капли ожидания, лишь непроницаемая отчужденность. Голос его звучал ровно, без единого всплеска эмоций:
— Я поступил в городскую старшую школу. Буду жить в общежитии. В Ся не поеду.
Глядя на эту отстраненность сына, Цзяньго чувствовал, будто в сердце вонзились тысячи игл. Боль и раскаяние жгли его изнутри.
Все эти годы он скитался, не выполнив долга ни как отец, ни как сын, не проводив родителей в последний путь достойно. А теперь и единственный сын не желал к нему приближаться. Волны отчаяния накрыли его с головой.
Впав в уныние, он окончательно отказался от мысли о дальнейших заработках на стороне. Потратив все накопленные за годы деньги, он купил место рабочего на заводе в уезде и осел там.
Он просто хотел быть поближе к сыну, иметь возможность видеть его почаще, пусть даже издали, чтобы хоть как-то загладить вину прошлых лет.
Но когда Цзиньцы начал учиться в школе-интернате, он стал еще холоднее к нему.
Редкие визиты домой ограничивались парой дежурных фраз, а чаще всего они просто сидели в тягостном молчании. Между отцом и сыном словно выросла толстая невидимая стена, которую Цзяньго, как ни старался, не мог преодолеть.
Когда он с Чуньхуа в свои выходные приезжал в школу навестить сына, тот либо ссылался на уроки, либо на подготовку к экзаменам, не желая даже выходить к ним.
Лишь когда Цзиньцы поступил в университет Хар и пришло время платить за учебу, он сам пришел к ним. Но и тогда был немногословен: сказал про деньги и больше ни о чем не заговаривал.
Цзяньго понимал, что обиду из сердца сына так просто не вытравить. Ему оставалось только давать всё, что тот просил, и стараться изо всех сил угодить ему.
И вот сейчас, глядя на взрослого сына в дорогом костюме, утратившего юношескую угловатость, родители только беззвучно шевелили губами, не в силах вымолвить ни слова.
Первым тишину нарушил Цзиньцы:
— …Я вернулся.
— Вернулся – и хорошо, и слава богу… — Сюй Чуньхуа внезапно очнулась. Голос её охрип. Она, пошатываясь, шагнула вперед, потянулась, чтобы коснуться рукава сына, но рука замерла в воздухе.
Её ладони, огрубевшие от многолетнего труда и покрытые мозолями, могли напугать сына своей шершавостью. Она боялась, что он не захочет её прикосновения.
Заметив это, Цзиньцы сам сделал шаг навстречу и протянул ей руку.
Почувствовав тепло его ладони, Чуньхуа разрыдалась, слезы потекли ручьем. Она крепко вцепилась в его руку, боясь отпустить, и прошептала сквозь всхлипы:
— А-Цзы, прости маму… виновата я перед тобой…
Цзяньго стоял чуть поодаль, машинально потирая край своей куртки так сильно, что на застиранном рукаве прорвалась дырка.
Он не подходил, лишь смотрел на сцепленные руки жены и сына. Морщины на его лице разгладились, а в уголках глаз засияла нескрываемая радость.
Когда-то сын, уезжая за границу, предпочел, чтобы его сопровождали старейшины рода, но не позволил отцу проводить себя, не сказав ему ни слова на прощанье. Теперь же казалось, что он действительно повзрослел, набрался ума и понял, что в жизни многое происходит не по своей воле.
— В те времена твой отец и сам не знал, куда податься, а я просто бежала за ним следом. Жили в строительных бытовках, ели холодные лепешки… — Чуньхуа утирала слезы, голос её прерывался. — …Я не то чтобы не хотела тебя брать, я боялась, что ты будешь страдать с нами. У нас с отцом документов не было, работали втихую, вечно прятались…
— …Оставили тебя дедушке с бабушкой, так хоть знали, что ты сыт будешь и учиться сможешь…
Слушая её, Цзиньцы почувствовал, как в груди защемило.
Он легонько похлопал Чуньхуа по тыльной стороне ладони и тихо сказал:
— Матушка, всё в прошлом. Дедушка с бабушкой мне рассказывали. Я не виню вас.
Чуньхуа резко вскинула голову, в её глазах вспыхнула надежда:
— Правда? А-Цзы, ты и впрямь на нас больше не сердишься?
Цзиньцы кивнул и посмотрел на отца:
— Отец, вам тоже пришлось несладко все эти годы.
Тут уж Цзяньго не выдержал, подошел ближе, голос его сорвался на хриплый шепот:
— Да какое там «несладко», пустяки всё…
Он хотел было похлопать сына по плечу, но в последний момент замялся и лишь робко коснулся его предплечья.
Комментарии