Том первый. Глава двадцать вторая: «Рожденный на закате смутных времен, скорблю о жизни, что ничтожней сора. Горюю о судьбе своей злосчастной, дивлюсь делам его, чей путь сияет славой».
Мой мир был крошечным. Настолько, что в нем не умещалось ничего, кроме деревни Цзян и моих собственных обид.
Я часто думал: если бы в то утро этот несносный мальчишка не занемог, сложилась бы моя жизнь иначе? Почему всё так? Ведь я был первым! Матушка первой прижала к груди меня! Все её радости и печали были связаны со мной! Отчим… нет, когда я только увидел его, я робко звал его «папенькой».
Он гладил меня по голове своей шершавой ладонью и приносил с поля кузнечиков, нанизанных на стебелек травы, чтобы я мог поиграть.
Тогда в моей чашке каша еще была густой, и каждое утро мне полагалось белоснежное, обжигающее вареное яйцо.
Это было моё яйцо! Мой повод гордо задирать нос перед деревенской детворой! Доказательство того, что, несмотря на все шепотки за спиной, отчим любит меня!
Но всё изменилось.
Как только появился этот сморщенный, вечно вопящий «несносный мальчишка», мир рухнул.
Яйца больше не было, каша стала пустой водой.
Мой «папенька» исчез. Вместо него появился чужой человек с суровым лицом, который только и умел, что орать:
— А ну, живо полоть сорняки! — Или – Ступай за улитками!
И матушка…
Её объятия больше не принадлежали мне. Её глаза всегда следили только за этим щенком.
Слова деревенских баб впивались в мои уши, точно ядовитые змеи.
— Глядите-ка, появился отчим – появилась и мачеха!
— Чужая кровь – она и есть чужая, разве сравнится с родным сыном?
— Твоя мать теперь только о младшем и думает, кому ты нужен?
Они насмехались, глядя на это, как на забавное зрелище.
Каждый раз, возвращаясь с поля по уши в грязи и встречая их издевательские взгляды, я чувствовал, будто меня отхлестали по щекам. Лицо горело от стыда.
Разве они были не правы? Это же была истина! У меня всё отняли: еду, любовь матери, само моё место в этом мире. Всё разбил вдребезги этот внезапно появившийся выскочка!
Но я шептал себе: «Ничего… Еще немного… Потерплю, и всё наладится».
Скоро… Уже совсем скоро.
Наконец настал день моего семилетия. В то утро я вскочил раньше петухов.
Я то надевал, то снимал свою лучшую одежду, которая была мне уже коротка. Сердце колотилось, как пойманный заяц.
Школа!
Это была моя единственная надежда сбежать от вечной грязи, от каторжного труда и от этих насмешливых глаз!
Отец с матерью обещали мне! Они говорили: когда я выучусь грамоте, то обязательно разбогатею. Тогда матушке не придется так надрываться, а отец… может быть, он снова мне улыбнется.
Но когда я вышел, дом был пуст. Ни матери, ни отца, ни этого мальчишки.
Я ждал. Ждал, пока утренние тени не превратились в закатный багрянец.
Слышно было только щебетание птиц под застрехой… и то, как леденеет моё сердце. «Неужели… – …думал я. – …Неужели они и вправду бросили меня, как говорили те бабы?»
В груди стало так тесно, так больно, дыхание прерывалось всхлипами. Наверное, это и есть то, что взрослые называют горем? Но ведь на мне нет ни раны, ни крови…
Только к ночи родители вернулись.
Увидев их, я не стал кричать или закатывать истерику, как обычно. Я просто был счастлив. Счастлив, что они вернулись, что не бросили меня одного…
Развозя слезы по лицу, я бросился к ним. Я хотел сказать, как мне было страшно…
Но матушка даже не посмотрела на меня. Она прижимала к себе мальчишку и рыдала. Я потянул к ней руку, чтобы утереть ей слезы, но она, решив, что я снова хочу ущипнуть брата, просто оттолкнула меня.
— Перестань мешаться! — Крикнула она. Разве я мешался?
Обида, копившаяся весь день, захлестнула меня. Я подскочил к отцу и закричал, что он лжец, что он обещал отвести меня в школу!
Матушка в ужасе зажала мне рот, шепча, что у брата был сильный жар, что он чуть не умер, и я должен войти в положение отца.
А отец… он накричал на меня так, как никогда прежде. Сказал, что я только и умею, что ныть. Что я не ценю труд матери, которая и в поле впахивает, и по дому шуршит, и за ребенком смотрит. Что я эгоист, который вместо помощи требует к себе внимания. Сказал, что от моих воплей они смертельно устали…
Но ведь тетка в деревне говорила, что любят тех детей, которые умеют плакать? Я пробовал, и это работало! Мать и отец хоть на минуту, но отвлекались от дел, чтобы меня утешить…
Вся горечь, вся ярость и несправедливость прорвали последнюю плотину в моей душе. Я развернулся и выбежал из комнаты.
Уже в дверях я оглянулся. Отец вытирал лицо руками и что-то бормотал о своей никчемности…
Но почему они не побежали за мной? Неужели плач больше не действует? Что же мне делать?
Точно! Та же тетка учила: если крики не помогают – объяви голодовку. Тогда они испугаются и прибегут упрашивать тебя поесть…
И правда: стоило мне отказаться от еды, как они засуетились. Голоса стали мягче, чем прежде. Я был так рад! Давно они не говорили со мной так ласково.
Но я знал: стоит мне поесть, и они снова станут строгими. Нельзя! Я хотел, чтобы они и дальше меня баловали…
Так я продержался до следующего дня.
Отец, в ярости, покраснел как рак. Он схватил меня и начал насильно вливать еду в рот. Остановился только тогда, когда я начал задыхаться и кашлять…
Перепуганный до смерти, я бросился прочь – в самую глухую бамбуковую рощу за деревней. Там всегда тихо, никто не ходит.
Там я мог вопить во всю глотку. Но едва я остановился, как увидел старосту, который в спешке натягивал одежду, а на земле лежала вдова с восточной окраины.
Всегда степенный староста вцепился мне в горло. Его глаза налились кровью:
— Если пикнешь хоть слово о том, что видел – придушу! — Прошипел он.
От ужаса я не мог издать ни звука, только слезы катились градом. Когда я пришел в себя, старосты и вдовы уже и след простыл.
В школу я так и не попал. По утрам я ловил улиток в поле, а когда солнце начинало припекать, возвращался помогать матери по дому.
Я всё так же встречал тех баб. Но теперь я не спорил с ними, а только низко опускал голову и пробегал мимо.
Но их слова всё равно звенели в голове…
— Ох, мачеха при живой матери, бедный малец.
— Ну еще бы, у отчима теперь свой сын есть, скоро тебя под зад коленкой выпроводят.
— А помните, как он петушился? Мол, отчим его в школу отдаст, барином будет? Ха-ха-ха! Глядите, как хвост поджал!
— Я так скажу: это всё из-за твоего братца. Не будь его – сидел бы ты сейчас за книжками. И яйца вареные никто бы у тебя не отнял.
Да… Если бы не этот несносный мальчишка, я бы учился. Если бы не он, у меня бы каждое утро было моё яйцо…
Брат умер.
Вода в колодце была ледяной. Его маленькие ручки колотили по воде, точно крылья курицы в курятнике – этот звук полоснул меня по сердцу, но душа была полна надежды.
Глядя, как синеет его лицо, как затихает тело, я чувствовал странное, извращенное облегчение.
Смотрите: того, кто всё у меня отнял, больше нет…
Но почему…
Почему отец не стал прежним? За одну ночь его волосы поседели. Спина, прежде прямая, ссутулилась, а взгляд стал пустым и глубоким, как высохший колодец.
Он всё так же давал мне еду, но не произносил ни слова.
Дом стал еще холоднее и страшнее, чем до смерти брата. Я задыхался в нем.
Мне было страшно, я раскаивался, но раскаяние быстро сменилось еще большей ненавистью.
Если бы вы не были так несправедливы! Если бы не довели меня! Разве я бы так поступил?!
В четырнадцать лет тайна, которую я хранил годы, была вскрыта – грубо и кроваво.
Отец смотрел на меня своими мертвыми глазами, и казалось, он хочет сожрать меня живьем.
Его кулаки и палка дождем посыпались на меня. Было больно, больнее, чем когда-либо.
Но когда я увидел бледное лицо матери, которая бросилась защищать меня, когда услышал её раздирающий душу крик, эта боль вдруг стала другой.
А потом меня, как скотину, связали и продали. Уходя, я оглянулся: отец стоял, опершись на палку, седые волосы развевались на ветру – он был похож на каменное изваяние, состарившееся на сто лет за один миг. Мать лежала без чувств у его ног.
Я думал, что иду в ад, что стану самым жалким рабом.
Но всё оказалось не так плохо. Пусть я лишился половины зубов, лицо моё оставалось пригожим. Родители продали меня в богатый дом в качестве книжного отрока — «书童» — это было куда почетнее простого слуги.
В мои обязанности входило следить за вещами молодого господина, протирать стол, раскладывать рисовую бумагу.
Если во время урока заканчивалась тушь, я должен был незаметно её подлить. А после занятий – собирать свитки и книги.
Но главное было не в этом! Главное – я мог стоять в последнем ряду и слушать учителя!
Это была настоящая частная школа, не чета деревенской. Здесь учили тех, кто в будущем станет чиновником.
«Прекрасно! – …думал я. – …Теперь я книжный отрок, а не навозный червь из деревни».
Я понял: это мой шанс. Шанс изменить судьбу!
Учитель объяснял старательно, но эти напыщенные сынки только лениво переговаривались, обсуждая девок из веселых домов.
Наставник не обращал на них внимания, читая лекцию для самого себя.
Память у меня была отменная. Стоило учителю разобрать иероглиф, как я, пару раз заглянув в книгу молодого господина, запоминал его навсегда.
Заметив мою смекалку, господин начал просто спихивать на меня все свои домашние задания.
Постепенно я постигал каноны приличия, изучал Четверокнижие и Пятикнижие…
Я с холодным презрением наблюдал, как эти бездельники травят сверчков, шатаются по притонам и играют в кости, лишь горько сокрушаясь о несправедливости мироздания.
И вот, когда жизнь начала налаживаться, когда я, карабкаясь из последних сил, почти выбрался на свет…
Пришел мой кошмар. В тот день молодой господин вернулся в стельку пьяный после гулянки…
Книжный отрок? Ха! Это самое грязное слово на свете.
Удары складного веера по телу не были болезненными, но взгляды господина и его дружков вызывали у меня большую тошноту, чем кулаки отца.
В том богатом доме я зализывал раны и прятал ненависть глубоко внутри.
Я ненавидел!
Ненавидел односельчанина, который меня выдал. Ненавидел господина, который меня купил. Ненавидел весь этот мир, не дававший мне и шанса на жизнь!
Но больше всего я ненавидел деревню Цзян. Тех баб, отца и мать, которые «бросили» меня!
«Это вы первыми меня предали!», – твердил я себе.
Пять лет я терпел унижения от этого борова и его дружков, старательно выслуживаясь.
И этот скот в самом деле начал проявлять ко мне какое-то подобие чувств. Ха-ха-ха! Какая нелепость.
Тем временем я стал образованнее любого из них, и за мои работы учитель не скупился на похвалы.
Хотя писал я, хвалили этого борова…
Пользуясь тем, что господин часто посылал меня с поручениями, я начал втайне готовить план.
И вот, когда этот боров отправился в столицу на экзамены, разбойники, с которыми я сговорился, прикончили его. Его огромное приданое стало моим взносом в банду.
Главарь шайки был тупым увальнем, сильным, но безмозглым. Остальные – просто крестьяне, ставшие изгоями от безысходности. Простаки.
Очень скоро благодаря своему уму я стал вторым человеком на горе. Засады, хитроумные ловушки… я не брезговал ничем, вырезая всякого, кто проходил мимо.
Одновременно с этим я день за днем вбивал в пустые головы этих бандитов свои идеи, превращая их в послушное оружие.
Три года. Ха-ха-ха! Всего три года понадобилось мне, чтобы стать полноправным хозяином этого логова.
И первым делом в качестве главаря я повел свою орду на деревню Цзян.
Мы растоптали возделанные поля, пустили петуха в ту самую бамбуковую рощу.
Я слушал знакомые вопли, и в моей душе бушевал безумный восторг разрушения.
Своими руками я вырвал языки тем сплетницам. Придушил старосту и ту вдову.
Ту ведьму, что научила меня голодать и плакать, я превратил в живой обрубок.
Пока наконец… я не ворвался в знакомые двери.
Отец и мать не пытались бежать.
Они сидели в главной комнате, плечом к плечу, в той самой одежде, которую я помнил с детства.
Только глаза матери, широко распахнутые, были затянуты серой пеленой – она так и не смогла увидеть меня.
Отец крепко сжимал её руку. Их лица были спокойны. Страшно спокойны.
Отец смотрел на меня без ненависти, без страха. В его глазах была лишь бездонная скорбь, и эта скорбь в миг пробила все мои доспехи безумия.
— А-Цзы… — голос матери был едва слышен за криками снаружи.
— …Ты голоден? На печи… там под крышкой еще теплое яйцо… то самое, что ты так любил в детстве…
Отец зашелся в мучительном кашле. Он поднял голову, и те самые глаза, которых я когда-то боялся, на которые злился, теперь смотрели на меня с невыносимой усталостью. Пустые, как выжженная земля.
Он открыл рот, но так ничего и не сказал, только крепче сжал руку матери.
В тот миг вся моя ненависть, все оправдания моих преступлений рассыпались в прах.
Глядя на их сгорбленные фигуры, я, дрожа, задал один-единственный вопрос:
— Вы хоть знали, что на самом деле делает книжный отрок?
— Не знали… — прошептал отец. — Но торговец сказал, что ты будешь носить книги, подавать тушь и всегда будешь сыт. И что сможешь слушать уроки вместе с господином.
— Мать думала, раз ты так рвался в школу, значит, в тебе есть талант к учению… — добавил он.
Дальше я слушать не мог. Бесконечная яростная тоска захлестнула меня.
Глядя на ослепшую от слез мать и высохшего, седого отца, я поднял нож и, не колеблясь, опустил его.
«Виноваты не вы. Виноват этот мир».
«Жизнь в нем – сплошная мука. Позвольте мне проводить вас в последний путь!»
В книгах сказано: после смерти ждет перерождение. Вы были добрыми людьми, в следующей жизни вам должно повезти с домом…
Вырезав всю деревню Цзян, я вернулся в горы. Я пил не просыхая, пребывая в полузабытьи.
Когда еда заканчивалась, я снова вел людей грабить и убивать…
Так продолжалось, пока не пришли войска повстанцев. Я пал под их мечами.
«Отец, матушка… если бы… если бы можно было начать сначала…»
Но «если бы» не существует.
За кровь платят кровью.
Смерть бандитов, мечи ополченцев – это кара, заслуженная и верная.
Только эта безмерная скорбь, точно ядовитый червь, день и ночь гложет моё нутро, и это мучительнее тысячи смертей.
Я, Цзян Цзиньцы, начал свой путь с обиды, погряз в ненависти и закончил… злодеянием.
Я думал, на этом всё закончится. Но небеса решили иначе.
Оказывается, после смерти и вправду видишь калейдоскоп былого…
И я смотрел. Смотрел на свою жизнь со стороны…
Видел счастливые лица матери и родного отца, когда я родился. Видел, как рос. Видел, как отца забрали на стройку плотины, а староста принес в дом черную весть.
Видел, как мать рыдала, обнимая меня, и как она нашла в себе силы жить дальше.
Видел, как она в одиночку надрывалась на поле, лишь бы прокормить меня, и как упала без сил в борозду…
К счастью, пришло спасение. Мой отчим стал той опорой, что удержала наш разваливающийся дом.
Жизнь налаживалась, я подрастал.
Отчим по-настоящему любил меня. Он не обижал меня, вопреки деревенским сплетням.
Чтобы заткнуть рты злопыхателям, я каждое утро брал яйцо, которое он мне давал, и специально съедал его, проходя через всю деревню, чтобы все видели: мы с матерью под защитой и ни в чем не нуждаемся.
Я видел завистливые взгляды Эр-даня, Гоу-даня и Шань-гэня. Видел, как они канючили у родителей такое же угощение… видел растерянность в глазах их отцов… и ядовитую злобу их матерей…
Так вот откуда всё пошло. Зерно, которое я сам посеял, взошло плодами их ненависти ко мне…
А потом родился брат. Родители, хоть и были счастливы, стали еще более занятыми.
Раньше у них был хоть час отдыха, теперь же они трудились от зари до зари. Мать работала с младенцем за спиной, каждые два часа прибегая домой покормить его. Жалея её, отец начал поручать мне мелкую работу.
А я в то время, наслушавшись той ведьмы, начал закатывать истерики и скандалы…
А следом пошли те грязные воспоминания…
Когда калейдоскоп жизни закончился, странный сияющий сгусток окутал мою душу.
Он предложил сделку: мою душу в обмен на одно желание…
Я пожелал счастья для своих родителей. И меня заперли в темной комнате.
В этой комнате было огромное сияющее окно.
И я сидел там, глядя, как в окне появляется семилетний «я».
Видел, как он открывает глаза и в темноте бежит к матери.
Оказывается, нужно было всего лишь это? Матушка бы и так меня приласкала, без всяких криков и истерик.
Я видел, как он дает брату лекарство. Видел, как на следующий день он подслушивает разговор родителей у порога…
Видел его стертые в кровь плечи. Её поседевшие волосы.
То самое яйцо, которое они подкладывали друг другу, не желая есть самим.
Я узнал правду – почему яиц больше не было. И услышал слова: «А-Цзы снова вытянулся, надо новую одежду шить. Через пару лет и жениться пора, нужно калым собирать».
Те кадры, которые я старательно вымарывал из памяти, закрывая их ненавистью, обрушились на меня лавиной, топя в себе.
Что я натворил? Что же я наделал?!
Я ведь убил сына своего отца, своего брата. Я сломал отцу хребет, заставив его снова поверить в проклятие, преследующее его близких…
Какой же я был дурак… Невероятный дурак…
Но к счастью, человек, которого прислал тот сияющий шар, оказался надежным.
Я видел, как он шаг за шагом обустраивает наш быт. Видел, как родители снова становятся здоровыми и молодыми…
Видел, как он сдает экзамены, как воспитывает брата достойным человеком.
Видел, как он берет под крыло простых людей, как при нем народ ест трижды в день, носит тонкий шелк летом и теплую вату зимой.
Видел, как он сокрушает власть династии Юнси и восходит на трон…
Видел, как он становится величайшим императором в истории, и как счастлив народ под его рукой…
Сияющий шар спросил, доволен ли я. Я лишь онемело кивнул.
Но во мне всё еще кипела злоба! Злоба на то, что я родился не в то время! Что я родился в эпоху Юнси! Ненавидел этого никчемного императора, ненавидел продажных чиновников.
Ненавидел то, что из-за какого-то паршивого яйца разыгралась такая трагедия!
Я злился на судьбу, которая давала мне звонкую пощечину всякий раз, когда я пытался выкарабкаться вверх.
Я роптал!
Роптал на то, что родился не в том месте – на закате этой гнилой династии!
Ведь не будь этого, разве я со своим даром запоминать всё с первого взгляда, со своими знаниями, добытыми в аду, оказался бы в такой яме…
Я кожей чувствовал: моя судьба была жалкой лишь потому, что та эпоха была больна.
Я ненавидел этот грязный мир…
Матушка не виновата. Отец не виноват. Это я виноват… и этот мир.
(Этот эпилог я писал весь день, переделывал много раз, но решил, что от первого лица будет звучать правильнее)
Комментарии