Сознание неудержимо проваливалось вниз, сопровождаемое тошнотворным головокружением.
Когда Цинь И очнулся вновь, щекой он ощутил холод металлической поверхности, непрестанно вибрирующей мелкой дрожью, а откуда-то издалека доносился смутный говор, пробивавшийся сквозь пелену забытья.
«@#￥%…&*»
«*￥*）%&*@￥»
«&*%￥#@%»
«…» – мысленно отозвался Цинь И.
Снова?
Он молча подумал об этом, попытался приоткрыть глаза хоть на щелочку, чтобы осмотреться, но обнаружил, что даже веки не в силах пошевелить. Более того, он не понимал ни слова из того, что звучало в ушах.
Впрочем, он не ощущал ни малейшего волнения.
Когда дни тянутся бесконечной чередой, привыкаешь к жизни, в которой, открыв глаза, в любой момент можно отбросить коньки.
Но на этот раз он, кажется, не мог открыть даже глаз.
Оба говоривших были мужчинами, оба голоса были совершенно незнакомы. Цинь И, слушая их разговор, начал понемногу распознавать язык.
Спустя десяток вдохов он отыскал в дальнем уголке памяти нечто похожее.
«Яньянь» – язык, на котором изъяснялась знать Центральных равнин.
В пору нашествия беженцев иногда случалось, что знатные господа проезжали по ярмаркам, раздавая подаяние. Цинь И слышал, как они говорили между собой, и их речь была сродни той, что звучала сейчас у него над ухом.
Многие сочетания слогов совпадали.
Так с чего бы кому-то рядом с ним говорить на «яньяне»?
Из всех известных ему людей лишь один имел и возможности, и причины устроить подобное – матушка Мэн.
Хм… бывший хозяин тоже, возможно, приложил руку.
Хотя Гушу всегда была отрезана от мира, но, судя по таким подражательным действиям, как содержание немых служанок или закупка благовоний и фарфора с Равнин, здешняя знать, похоже, довольно почитала культуру Центральных земель. К тому же, учитывая «обмен услугами» в высших кругах, их умение говорить на «яньяне» неудивительно.
Бывший хозяин, будучи для них «черной перчаткой» на границе, вполне мог выйти на этих вельмож.
Но Цинь И не думал, что это дело рук бывшего хозяина.
Затраты и выгода несоизмеримы.
Если бы он преподнес местной знати такое бедствие, как Цинь И и Жуань Су, то награда вряд ли превысила бы стандартные милости: покровительство указов из Шуского двора, молчаливое одобрение законами, либо же немалые деньги и земельные подорожные.
Но кроме этих обычных благ, самое невероятное, что мог себе представить Цинь И, что соблазнило бы бывшего хозяина – это, пожалуй, метод культивации для таких «чумных семян» вроде «Лицзина».
Подобная вещь, вероятно, могла толкнуть бывшего хозяина на отчаянный шаг, но даже эта версия не выдерживала критики.
Если не брать в расчет возможность побега Жуань Су и обещанное им реформирование «Обители Странников», продажа Цинь И шуской знати означала бы для бывшего хозяина лишь одно: окончательно обратить во враждебность чудовище, способное вогнать в ПТСР, и собственноручно предоставить ему более высокую стартовую площадку.
Это было бы верхом идиотизма.
Значит, матушка Мэн?
Голоса на «яньяне» стихли после короткой перепалки. Цинь И продолжил попытки пошевелиться, но безуспешно, а затем просто перешел в режим ожидания.
У него было слишком мало достоверных сведений о той женщине из семейства Мэн и ее дочери. К тому же эта информация перемежалась изрядной долей лжи от некой старшей сестрицы по фамилии Жуань.
Единственное, в чем он был уверен – они начали следить за ним и его сестрой еще в потоке беженцев.
В таком положении даже ломать голову бесполезно – остается лишь действовать по обстоятельствам, а если выхода не найдется – ждать смерти.
Цинь И принялся молча отсчитывать про себя, засекая время. Когда минуло четверть часа, он внезапно почувствовал, что его тело начало двигаться само по себе.
Руки и ноги вздрогнули, рот приоткрылся, и наконец веки, которые он не мог разомкнуть, медленно поднялись.
Что происходит?
В один миг в голову Цинь И хлынули тысячи мыслей, но, когда взгляд окончательно прояснился, в нем осталась лишь одна.
Перед глазами были детские ладошки – крошечные, розовые, с пухлыми пальчиками.
Неужели… это его воспоминание?
То, что он забыл из-за болезни мозга?
Разум младенца не способен вместить огромный массив знаний прошлой жизни. До четырех лет память Цинь И была совершенно пуста.
Пока он размышлял, угол обзора начал медленно покачиваться.
Окружающая обстановка проступила перед ним.
Лунная ночь, лесной тракт, поваленное вековое дерево, опрокинутая карета, тела, устилающие землю.
Похоже, здесь произошло покушение.
Взгляд младенца Цинь И прикипел к единственному живому существу в поле зрения.
У обезглавленного женского трупа стоял на коленях мужчина в небесно-голубом конфуцианском халате, расшитом бледно-золотыми узорами мифических зверей. Халат был безупречно чист, ни пылинки.
Хах… так вот где это было.
Цинь И всегда помнил, что когда-то видел мужчину, способного одним мечом начертать с десяток теней, но где именно – совершенно не мог вспомнить.
Мужчина в халате стоял на коленях прямо на тракте. Его состояние напоминало того самца обезьяны, которого он недавно видел – он замер, словно изваяние, рядом с прекрасным обезглавленным телом… нет, оно не было полностью обезглавленным, потому что голова лежала тут же. Вуаль, что была на женщине, разрезало вместе с шеей, и на мгновение Цинь И увидел половину лица – ослепительно прекрасного.
На дворе, видимо, была зима, и женщина, должно быть, умерла только что – из разрыва на шее все еще сочилась густая кровь, поднимаясь горячим паром.
Цинь И быстро впитывал информацию.
Одежда, убранство, лица убитых – но ничего полезного. Ни на телах, ни на халате незнакомца не было ни гербов, ни опознавательных знаков.
Он даже не мог понять: пришли ли эти обезглавленная женщина и мужчина в халате, чтобы спасти его, или убить.
В наступившей тишине мужчина в халате внезапно повернул голову и уставился на него ледяным взглядом.
Цинь И поначалу решил, что тот смотрит на того, кто его держал – ведь младенец явно не мог отрубить женщине голову.
Но их взгляды встретились. И в глазах мужчины в халате плескалась чудовищная жажда убийства.
Непонятно, с чего он так взъелся на младенца, но, по крайней мере, враги определились.
Значит, в этом воспоминании тот, кто держал его на руках, и впрямь был союзником.
Решил про себя Цинь И.
Как только их взгляды скрестились, тошнота, головокружение, чувство, будто сердце сжали в кулак, – все это ворвалось в сознание Цинь И, оборвав мысли.
Перед глазами начало расплываться багровое, из носа и рта потекла жидкость.
Должно быть, кровь.
Даже в младенчестве он, кажется, обладал тем же ледяным спокойствием – несмотря на такую боль, он не издал ни всхлипа.
Цинь И, находившийся сейчас внутри воспоминания, и вовсе не обратил внимания на предсмертные ощущения, зато его охватило любопытство.
Всего один взгляд – и он уже на грани гибели.
Как это возможно?
Этот тип в халате – тоже «чумное семя»?
Если вспомнить ту книгу «Лицзин» перед тем, как он потерял сознание, и то, как та богатая девица говорила, что может срубить дерево, это вполне могло быть какой-то неизвестной магией.
Информация важная.
Боевая мощь этого мира уже не ограничивается физическим уровнем.
Воспоминание потекло дальше.
Все в поле зрения резко уменьшилось, и внезапно Цинь И ощутил чувство невесомости. Мужчина, державший его на руках, просто швырнул его в ночное небо.
Э-э…
Оба хотят его смерти?
Глядя на расстояние не меньше сотни метров до земли, Цинь И мысленно усомнился в ситуации, но, взглянув вниз, понял мотивы того, кто его подбросил.
Мужчина был могуч, длинные волосы разметались за спиной, на нем были тяжелые черные доспехи. Но сейчас у него осталась лишь одна рука, в живот через броню вонзился обломанный меч, а из культи на месте потерянной руки хлестала кровь.
Значит, они уже сошлись в бою.
Скорость была невероятна – настолько, что даже с такой «VIP-ложи» в небе Цинь И ничего не мог разглядеть, кроме размытого росчерка меча, который, несмотря на болезнь мозга, навсегда отпечатался в памяти.
Холодный свет луны заливал кроны деревьев. Меч-свет струился, словно извилистые ручьи, растекаясь от фигуры в халате во все стороны. В какой-то момент он начал расходиться веером, и в итоге расплылся ослепительной небесно-голубой запретной зоной.
Везде, куда доставал свет меча, вековые деревья прорезались, словно тофу, земля проваливалась под тяжестью рубящих ударов, а звон меча, достигая небес, порождал звуковые волны, расходящиеся во все стороны!
В тот миг, когда весь этот грохот почти достиг апогея – ву-у-у-у-м…
Всё внезапно остановилось.
Пение меча, струящиеся, словно ручьи, тени клинка, та сфера небесно-голубого цвета – всё застыло и исчезло, словно мираж.
В центре просевшего тракта тяжело дышал залитый кровью гигант в черных доспехах. Единственной оставшейся рукой он держал за размозженную голову труп мужчины в халате. Сделав несколько нетвердых шагов, он безвольно уронил тело, шатаясь, но всё ещё заставляя себя стоять, и устремил взгляд на младенца, стремглав летящего к земле…
Комментарии