В округе Чжо стояло начало весны, и холод еще не спешил отступать.
Однако перед раздачей каши на перекрестке дорог всегда стоял пар, согревающий душу и тело.
В этот день, после полудня, к палатке подошел юноша в лазурном халате и шапке вольного странника.
Он был худ, высок, а в каждом его движении сквозила некоторая небрежность и удаль.
Его взгляд, живой и проницательный, так и бегал по сторонам.
В отличие от других беженцев, он не спешил в очередь за едой, а лишь с любопытством наблюдал за происходящим со стороны.
Он видел, как Чжоу Цан зычным голосом, подобным колокольному звону, поддерживает порядок, перебрасываясь шутками со знакомыми гуляками.
Видел и Тань Цина, притаившегося в углу подобно безмолвной статуе, чей взор, однако, был остр, как у сокола.
— Любопытно, — пробормотал юноша, поглаживая подбородок, и улыбка на его лице стала шире.
Он неторопливо подошел к Чэнь Мо, который в это время вытирал стол, и, полушутя, сложил руки в приветствии:
— Уж не тот ли это прославленный благородный муж Чэнь Цзычэн?
Я – Цзянь Юн, по прозванию Сяньхэ.
До меня дошли слухи, что брат Цзычэн раздал все свое имущество, дабы накормить страждущих, и слава о его милосердии разнеслась по всему уезду Цзи.
Интересно, найдется ли в этом котле миска спасительной каши для такого бездельника, как я?
Он говорил легко, с долей иронии и скрытым вызовом. Обычный человек вряд ли нашелся бы, что на это ответить.
Но Чэнь Мо отложил свое занятие, поднял голову и ответил такой же улыбкой:
— Почтенный Сяньхэ изволит шутить.
Моя каша – для тех, у кого в животе пусто, а не для тех, у кого язык подвешен слишком хорошо.
Цзянь Юн на мгновение опешил, не ожидая столь прямого и острого ответа, а затем расхохотался во весь голос. Этот человек определенно пришелся ему по вкусу.
Ничуть не обидевшись, он уселся за стол и сказал:
— Брат Цзычэн за словом в карман не лезет, прошу простить мою дерзость.
Однако я и впрямь вижу: натура у тебя незаурядная, манеры благородные. Почему же ты добровольно взялся за это… за это безумное дело, разоряющее твой дом?
— Лишь ради покоя в душе, — спокойно ответил Чэнь Мо, наливая гостю чашку горячего чая. — Не могу смотреть на голодные смерти, которыми полнится город, и оставаться в стороне.
Так они и разговорились.
Они беседовали обо всем: от городских слухов до деревенских преданий. Цзянь Юн чувствовал, что разговор с Чэнь Мо приносит ему истинное удовольствие.
Его собеседник был не только обширен в познаниях, но и скромен, искренен в своих помыслах. В его словах не было и тени бахвальства ради дешевой славы. Эта широта души и чистота намерений не могли не восхищать.
После долгой беседы Цзянь Юн поднялся, чтобы уйти, и отвесил низкий поклон:
— Сегодня, познакомившись с братом Цзычэном, я понял, что молва не лгала. В другой день я непременно загляну снова.
Вернувшись домой, Цзянь Юн немедленно поспешил поделиться увиденным со своим другом детства.
— Сюаньдэ! Я сегодня встретился с тем самым «благородным мужем Чэнем»! Поистине удивительный человек!
В скромном дворике деревни Лоусан рослый юноша молча плел циновку из травы.
Услышав возглас друга, он не прервал работы, лишь поднял голову, явив миру лицо кроткое и достойное.
Ростом он был в семь чи и пять цуней, руки доставали до колен, а необычайно длинные мочки ушей свисали к самым плечам. Это был Лю Бэй, Лю Сюаньдэ.
Хотя Лю Бэй и числился в родстве с императорским домом, жил он в бедности.
Он питал великие помыслы, но у него не было ни связей, ни средств. Сердце его было полно добродетели, но он не знал, куда ее приложить.
Услышав, что в уезде Цзи нашелся такой же, как он, «обедневший ученый», не пожалевший достатка ради спасения народа, Лю Бэй был глубоко тронут.
— Сяньхэ, — Лю Бэй отложил солому и произнес с глубоким почтением, — к такому человеку мы обязаны явиться лично, дабы не нарушить правил приличия.
Тем же вечером, когда беженцы у палатки начали расходиться, а в очагах еще теплились угли, из сумерек показались несколько фигур.
Возглавлял их вернувшийся Цзянь Юн, а рядом с ним шел высокий юноша в поношенном платье, чью величественную осанку не могла скрыть простая ткань.
— Я – Лю Бэй, по прозванию Сюаньдэ, потомок князя Чжуншань-цзина.
Юноша подошел к Чэнь Мо без тени заносчивости, подобающей знатному роду, и первым почтительно поклонился:
— Давно наслышан о благородстве брата Цзычэна, и сегодня прибыл выразить свое почтение.
Свершилось!
Сердце Чэнь Мо пропустило удар. Подавив бурю чувств, он поспешил ответить поклоном:
— Господин Сюаньдэ слишком добр. Я – лишь Чэнь Мо, странник, лишившийся крова. Стоит ли говорить о моем благородстве?
Он внимательно разглядывал того, кому в будущем суждено было стать императором Чжао-ле.
В Лю Бэе не было той властности, которую приписывали ему поздние предания, не было и суровости тирана.
Он казался скорее мудрым старшим братом – честный взгляд, скромные манеры, и в каждом слове чувствовалась внутренняя сила, внушающая спокойствие.
Заметив, что кадки для воды у палатки опустели, Лю Бэй, не говоря ни слова, засучил рукава и сам направился к колодцу.
Чжоу Цан и остальные бросились было наперерез, чтобы остановить его, но Лю Бэй лишь отмахнулся с улыбкой:
— Брат Цзычэн трудится на благо народа, не жалея сил. Разве наши малые труды могут сравниться с его подвигом?
В его голосе звучала неподдельная искренность. Он ни на миг не выказывал своего превосходства как «отпрыск императорского дома».
Чэнь Мо молча наблюдал за ним, преисполненный восхищения.
Когда Лю Бэй вернулся с водой, они уселись прямо на землю у затухающего костра и заговорили о судьбах Поднебесной.
В отличие от Чэнь Мо, который строил свои рассуждения на глубоком анализе причин, Лю Бэй говорил проще.
Он не рассуждал о хитроумных планах или военной тактике. Все его слова сводились к одному – «народ – это корень».
— Мятеж Жёлтых повязок – не вина разбойников, но следствие того, что двор утратил добродетель, лишив людей средств к жизни и толкнув их на край гибели.
Лю Бэй смотрел на пляшущие языки пламени, и глаза его были полны сострадания. — Если бы правители хранили в сердцах человеколюбие, если бы у каждого была одежда и пища, разве не воцарился бы в мире покой?
В его речи не было витиеватых фраз, но каждое слово шло от сердца.
После долгой беседы Лю Бэй поднялся и вновь низко поклонился Чэнь Мо:
— Брат Цзычэн наделен и добрым сердцем, и великим умом. Недостойный Сюаньдэ желает идти плечом к плечу с тобой, дабы вместе искать спасения для этого народа.
Чэнь Мо ждал именно этих слов.
Пусть сейчас у Лю Бэя ничего не было, но его имя, его характер и знамя «императорского дома» были бесценными сокровищами, которых не хватало самому Чэнь Мо.
И тогда он принял решение, которое должно было изменить ход грядущего.
— Господин Сюаньдэ, вы слишком высоко цените мои заслуги, — Чэнь Мо встал, глядя Лю Бэю прямо в глаза. — Я здесь чужак, и голос мой слаб.
Дело помощи беженцам пойдет куда успешнее, если его возглавит господин Сюаньдэ – потомок императорского рода. Только так оно станет законным и привлечет других достойных мужей.
Я готов передать все оставшиеся средства и зерно в распоряжение господина Сюаньдэ.
Мы же останемся в тени, помогая господину Сюаньдэ в его замыслах. Что скажете?
Он предпочел стать не знаменем, приковывающим взгляды, а рукой, направляющей события.
Лю Бэй вздрогнул. Он смотрел на Чэнь Мо в полном изумлении, и в его глазах блеснули слезы.
Он пришел, надеясь встретить единомышленника, но не мог и помыслить, что этот человек так бескорыстно доверит ему все свои труды и славу!
Такое доверие было тяжелее тысячи ли золота.
— Брат Цзычэн… — губы Лю Бэя дрогнули, но в итоге он лишь твердо кивнул и крепко сжал руку Чэнь Мо:
— Клянусь, Сюаньдэ не подведет тебя!
С того дня у котлов с кашей в уезде Цзи появился новый хозяин – потомок императорского рода по имени Лю Бэй.
Благодаря его славе среди местных храбрецов и невидимому руководству Чэнь Мо, дело приобрело небывалый размах.
Это не только вызвало одобрение образованных мужей города, но и заставило местную знать округа Чжо впервые произнести имя «Лю Сюаньдэ» с уважением.
А Чэнь Мо стоял за его спиной, наблюдая за делом рук своих.
Ему не нужно было всеобщее внимание.
Быть на виду – значит быть целью для опасности.
Он желал быть тем, кто отправит скрытого дракона в полет под самые облака…
Первым творцом великого замысла.
Комментарии