Прихожане ни на секунду не сомневались, что их Глава обладает «безграничным могуществом».
Их фанатичные взгляды теперь были прикованы к возвышению впереди зала.
Раньше Масая Ёсикава упивался этим обожанием. Бывали моменты, когда он сам начинал верить, что действительно стал воплощением Майтрейи, а не остался тем самым заурядным ничтожеством, над которым все смеялись, обзывая «жирным боровом».
Но сейчас эти взгляды, когда-то дарившие ему крылья, давили на плечи непосильным грузом.
Холодный пот пропитал шелковую рясу на спине. Ткань противно липла к коже, заставляя его содрогаться.
Признаться сейчас, что он всего лишь жалкий мошенник, – значит в один миг разрушить всё, что он строил с таким трудом. Его жизни придет конец.
Он больше не сможет стоять здесь, на недосягаемой высоте, принимая подношения, пользуясь чужими женами и дочерями…
Но если не признаться…
Ёсикава с ужасом смотрел на острие меча, замершее у самого его лба. Кровь на лезвии еще не успела свернуться и тускло поблескивала багрянцем.
Он с трудом сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшее горло, и поднял глаза на старую лисью маску.
Лица за ней было не разглядеть, но во взгляде, пробивавшемся сквозь прорези, читалась неприкрытая насмешка.
И тут до Масаи Ёсикавы дошло.
Этот парень просто развлекается. Он играет с ним, как кошка с мышью, наслаждаясь его позорными мольбами, и вовсе не факт, что оставит в живых.
«Раз так, лучше проявить твердость!», – Эта мысль промелькнула в голове, и он изо всех сил попытался заставить свое тело выпрямиться, а голос – звучать властно.
Однако, когда пришло время заговорить, запредельный ужас невидимой рукой сдавил ему горло, вдребезги сокрушив остатки напускной храбрости.
— У меня… у меня нет никакой силы… — Страх смерти перевесил всё остальное. Он сдался.
Мужчина будто лишился костей. Он мгновенно перешел из сидячего положения в коленопреклоненное и принялся неистово биться лбом о пол, издавая глухие звуки ударов. — Господин мастер меча, пощадите! — Завыл он. — …Я признаю вину! Я не должен был притворяться и обманывать людей! Я готов искупить грехи, я отдам вам всё, что пожелаете!
Он бессвязно выкладывал свои козыри, надеясь купить себе жизнь:
— У меня триста миллионов на банковском счету, две квартиры в Токио, четыре элитные машины! У меня шесть любовниц, я и их вам отдам! Точно! На втором этаже, в комнате для коллекций, много знаменитых мечей! Я даже за огромные деньги заказал легендарный клинок Онитецу, он рубит сталь как масло! Забирайте его! Только оставьте мне жизнь!!
К концу этой тирады он уже захлебывался в слезах и соплях, а его тело тряслось, как в лихорадке.
Стоило однажды отбросить гордость, и от достоинства не осталось и следа – лишь первобытный инстинкт выживания.
Верующие в оцепенении наблюдали за этой сценой. На их лицах читался глубочайший шок.
Тот самый «наместник Майтрейи», обладавший, по их мнению, великой мудростью, сейчас ползал в ногах, словно побитая дворняга.
— Нет, — коротко бросил Аодзава. Его рука дрогнула, и в воздухе мелькнула вспышка.
Вжих!
Острое лезвие с леденящим свистом рассекло воздух, пройдя точно по короткой жирной шее Масаи Ёсикавы.
Крупная голова мгновенно отлетела в сторону, подброшенная напором крови, и, пару раз подпрыгнув на полу, замерла.
Аодзава вовремя отступил на шаг, чтобы на него не попала горячая кровь.
Он даже не взглянул на застывших в прострации сектантов. Небрежно бросив окровавленную катану на пол – та отозвалась звонким лязгом, – он развернулся и направился прямиком к комнате для коллекций на втором этаже.
Аодзава толкнул дверь. Стены комнаты были увешаны самурайскими мечами всех мастей.
А в центре, на почетном месте, стоял алтарь, где на подставке покоился тати.
Рукоять и ножны были выполнены в черно-красных тонах и покрыты странными узорами, от которых веяло чем-то зловещим.
На эфесе четко проступали два иероглифа: «Онитецу».
Аодзава подошел и, взявшись за рукоять, медленно обнажил клинок.
Лезвие оказалось пугающего кроваво-красного цвета, в то время как обух оставался густо-черным. Контраст алого и черного бил по глазам, создавая мощный визуальный эффект.
— И впрямь, отличный меч, — заключил он, убирая оружие в ножны.
В следующее мгновение в его тени на полу вспыхнул магический круг темно-фиолетового цвета.
Густая, словно тушь, тьма выплеснулась из круга, обволакивая всё его тело. Вместе с новообретенным Онитецу Аодзава бесшумно погрузился в тень и исчез.
…
В главном зале прихожане всё еще стояли неподвижно, будто превратившись в камень. Их привычная картина мира в один миг разлетелась вдребезги.
И вдруг мужчина лет тридцати внезапно подпрыгнул, словно ужаленный, и закричал:
— Это божья кара!!
Этот крик приковал к нему все растерянные взгляды.
Лицо мужчины горело болезненным фанатизмом. Размахивая руками, он продолжал:
— Масая Ёсикава утратил веру в нашего Будду Майтрейю! Его сердце осквернилось!
— …Поэтому Майтрейя и ниспослал кару, лишив его силы! Это испытание для нас. Если наша вера пошатнется, нас постигнет та же участь!
Он говорил всё яростнее, а его голос становился всё выше.
Майтрейя обязан существовать!
Майтрейя просто не может не быть реальным!
Иначе всё, что он отдал секте – всё свое имущество, всю свою преданность, нормальную жизнь, которую он бросил… всё это станет бессмысленным. Он просто не найдет в себе сил жить дальше.
— Если бы не великая сила, дарованная Майтрейей, разве мог бы этот человек в лисьей маске так легко расправиться с четырьмя монахами? Это и есть доказательство чуда!
Это притянутое за уши объяснение идеально заполнило пустоту, возникшую на месте рухнувшей веры. Прихожане ухватились за эту «логику».
Словно утопающие за соломинку, они начали поддакивать:
— Да! Верно! Ёсикава творил зло и осквернял учение, за что Майтрейя его покарал!
— Это Майтрейя очищает нашу общину.
— Нельзя прерывать службу! Мы должны продолжать и доказать Майтрейе нашу преданность!
Решение было принято мгновенно.
Суетясь, они вытащили обезглавленное тело Ёсикавы и трупы четырех охранников во внутренний двор. Кто-то даже нашел швабры и ведра и принялся яростно оттирать огромные пятна крови с пола.
Конечно, нашлись и те, кто позвонил в полицию.
Всё-таки столько трупов – полиции в любом случае придется разбираться.
Но никто не покинул место, где только что произошла кровавая резня.
Наскоро «прибравшись», тот самый мужчина, что заговорил первым, самовольно занял место Ёсикавы у алтаря. Он возглавил толпу, и верующие с еще большим рвением принялись читать сутры, будто всё случившееся было лишь ритуалом очищения души.
…
В полицейском участке Кавагоэ, получив вызов, сразу поняли – дело серьезное.
Среди бела дня вооруженный человек ворвался в частное поместье и убил нескольких человек. Это был открытый вызов их власти, на который требовалось ответить максимально жестко!
Группу возглавил инспектор Сёсукэ Уэсуги.
Сидя в патрульной машине по пути к месту происшествия, он массировал виски. Мысли о грядущих хлопотах нагоняли тоску.
Он давно оставил надежды на повышение. Всё, чего он хотел, – это спокойно дотянуть до пенсии, не ввязываясь в такие проблемные дела.
Но приказ начальника участка обсуждению не подлежал.
Машины затормозили у главных ворот усадьбы.
Прибывшие раньше патрульные уже натянули оградительную ленту, но входить внутрь не спешили – будучи дилетантами, они боялись затоптать улики.
Уэсуги отстегнул ремень безопасности. Стоило ему открыть дверь и только коснуться ногой земли, как один из новичков, снедаемый пылом, бросился вперед.
— Полиция! — Выкрикнул молодой офицер и с силой пнул тяжелую деревянную створку ворот.
— БАМ!
Ворота приоткрылись, образовав щель.
— ГАВ!!
В то же мгновение охотничий пес с окровавленной мордой молнией вылетел из проема и мертвой хваткой вцепился новичку в голень.
— А-А-А-А!!
Пронзительный крик боли разорвал густую тишину.
Сердце Уэсуги от неожиданности екнуло. Чисто на инстинктах он выхватил табельный пистолет.
Бах! Бах!
Он выстрелил дважды, но не в пса, грызущего ногу офицера, а во вторую собаку, собиравшуюся выскочить следом.
Пес, напавший на патрульного, от испуга разжал окровавленные челюсти и, жалобно взвизгнув, пулей скрылся за воротами.
Только тогда Уэсуги, сдерживая дрожь, подошел к приоткрытым воротам и толкнул их.
В нос тут же ударил такой густой запах железа, что полицейский невольно поморщился.
На каменных плитах двора лежали два трупа, обглоданные собаками до неузнаваемости.
— Ох… — Несколько стоявших за его спиной офицеров, никогда не видевших подобного ужаса, тут же согнулись пополам от рвотных позывов.
Уэсуги смотрел на это побоище, и лицо его становилось всё мрачнее.
Комментарии