Пять тысяч человек.
Перекличка – дело не быстрое.
Чоубаопи примостился у каменного столика господина Фэна и оглашал имена одно за другим.
Когда очередь доходила до тех, кто вносил солидную плату за обучение, он широко скалился, ноздри его раздувались, пузатое брюшко заметно округлялось, а золотистая шерстка довольно подрагивала.
Но чем дальше продвигался список, тем скромнее становилась плата, и его воодушевление угапало. К концу он лишь лениво приоткрывал пасть, выплевывая сумму, и даже золотая шерсть не удостаивалась ни единого вздрагивания.
Первым был Ван Цзянь – сто лян, выбрал и ушел.
Вслед за ним потянулись отпрыски знатных семейств и богатых домов, вносившие по тридцать-пятьдесят лян. Они с самого утра, сияя от радости, выбирали понравившихся зверей и расходились.
Для таких людей «пять тысяч выбирают пятьсот» – всего лишь досадная помеха в чужих делах.
Но для Ло Ина и Ли Цзычэна, застрявших в самом хвосте с их жалкими шестью лянами, всё только начиналось.
День пролетел незаметно.
Господин Фэн успел вызвать от силы семьсот восемьдесят человек.
Сумма взноса упала до тринадцати лян.
А за этой отметкой оставалось еще более четырех тысяч ожидающих.
Ло Ин сидел у подножия деревянного шкафа, и «Трактат о выведении десяти тысяч зверей» в его море сознания не умолкал ни на миг.
Весь этот день он потратил на наблюдение.
Участок с соломенными чучелами муравьедов он изучил еще в начале.
Сейчас же, взглянув снова, он увидел, что те восемь-девять муравьев-смертников, что до последнего охраняли место с самым резким запахом, исчезли без следа.
Это его не удивило.
Семьсот восемьдесят человек – немалое число.
Первые, у кого был зоркий глаз или домашнее наставление, уже разобрали самых внушительных особей.
Даже если остальные ничего не смыслили, видя, как все толпятся в одном месте, смекалистые начинали следить и анализировать.
К тому же крошечный муравей, в одиночку охраняющий подножие самого опасного чучела, слишком бросался в глаза.
Такое не утаишь.
К счастью, день прошел не впустую.
Пока все пялились на самых заметных зверей, он молча изучил весь участок с панголинами и отобрал четырех.
В этих четырех бесстрашия было не меньше, чем у тех, что у муравьедов. Просто сейчас они наелись и лениво бродили вокруг чучела: не охраняли корм, не лезли на рожон и внешне ничем не отличались от остальных.
Те, кто не умел видеть суть, проходили мимо.
Ло Ин тихо запомнил этих четверых.
Он собирался передохнуть и заглянуть к курицам-истребительницам. Там запах был едва уловим, и прятались в основном трусоватые особи, но вдруг и среди них затесалась жемчужина?
Он как никто другой понимал: с его последним местом в очереди он мог рассчитывать только на объедки.
В этот миг его живот предательски заурчал.
Он проголодался.
Только теперь он запоздало осознал: в этом мире внутри зеркала никто не собирался их кормить.
Тысячи бедных детей должны были томиться в этом пространстве, дожидаясь, пока назовут их имя.
Кто мог заплатить – ушли в первый же день.
Кто не мог – обречены были ждать.
Сколько ждать – неизвестно.
Он огляделся. Те, что выглядели так же, как он, уже достали сухой паек и мелкими глотками запивали водой. Другие, у кого рук не было вовсе, сидели, втянув голову в плечи и уткнувшись лицом в колени.
…
Ли Цзычэн тоже отдыхал.
Он достал из свертка промасленный бумажный пакет и неспешно развернул его.
Внутри лежали плотные лепешки из муки грубого помола и маленький мешочек с ароматными солеными бобами.
Отец собирал их в дорогу в день отъезда, сам пересчитывая каждую штуку.
Их лавка всякой всячины приносила за год от силы десяток лян. Чтобы наскрести шесть лян на обучение, отец больше полугода не покупал себе новой одежды, а костяшки на счетах за прилавком затерлись до блеска.
В день проводов отец крепко сжал его ладонь.
Его руки, привыкшие к счетам, огрубевшие, с мозолями на суставах, сжимали руку сына так, что было больно.
Отец понизил голос и повторял снова и снова: «Выбор зверя – дело не одного дня, минимум семь-восемь продержишься, бери побольше еды, не смей оставаться голодным».
Этого никто не знал.
Среди коллег отца, торгующих редкими зверями, нашлись те, кто разузнал, как именно Академия Скрытой Чешуи изматывает бедных мальчишек.
Ли Цзычэн держал лепешку, не торопясь отправлять её в рот.
Он обернулся и взглянул на Ло Ина, прислонившегося к ножке шкафа.
В то утро перед испытанием он достал из-за пазухи ту половинку лепешки, что испекла его мать, и положил на стол Ло Ину, сказав, чтобы тот подкрепился в пути.
Разве это была просто половинка лепешки?
Он хотел намекнуть Ло Ину, чтобы тот взял побольше еды.
Но язык не повернулся.
Он знал, как живут в семье Ло. Собрать шесть лян – это труднее, чем взойти на небо… А если и соберут, то наверняка из последних сил… Попросить еще и подготовить запасы на неделю? Если произнести это вслух, то словно воткнуть нож в самое сердце. Среди своих, сельских, сохранить человеку достоинство – дороже всего на свете.
Он просто передал ему ту половинку в надежде, что Ло Ин поймет намек и сам догадается положить в книжный ящик пару лепешек лишних. Но глядя, как весь этот день Ло Ин не притронулся ни к чему, кроме той половинки, Ли Цзычэн понял: его надежды рухнули.
Он вздохнул, взял промасленный пакет и подошел к нему.
— Тень, — тихо позвал он.
Он присел рядом и попытался вложить лепешку в руки Ло Ина:
— Ешь.
Ло Ин пришел в себя, посмотрел на лепешку, затем на не самый объемный сверток Ли Цзычэна и покачал головой.
— Оставь себе, — его голос звучал ровно. — Говорят, выбор зверя за семь-восемь дней не заканчивается. С таким запасом ты сам можешь не дотянуть. Оба мы в том возрасте, когда тело растет, – выдержим.
Ли Цзычэн хотел настоять, но Ло Ин перехватил его руку.
Руки обоих мальчишек были далеко не чистыми, в трещинах кожи забилась пыль этого дня.
Ло Ин больше ничего не сказал. Он молча вытащил из старого книжного ящика маленький холщовый мешочек.
Там были чайные яйца, которые тетушка Чжан сунула ему в дорогу.
Он пересчитал их по одному.
Раз, два, три, четыре, пять.
Пять штук.
Он прикинул в уме: по одному в день, если экономить, хватит на пять суток.
Пересчитав, он старательно завернул их в ткань и уложил на самое дно ящика.
Затем он снова достал ту половинку лепешки, что дал Ли Цзычэн, и принялся грызть её маленькими кусочками.
Сначала съесть чужое, а потом свое.
Ли Цзычэн наблюдал за его действиями, хотел что-то сказать, но смолчал.
Он снова присел рядом с Ло Ином, не стал больше предлагать еду, а лишь пододвинул свой пакет ближе к ним обоим, положив его поближе к Ло Ину.
…
Дни тянулись мучительно медленно.
На пятый день.
Пять чайных яиц Ло Ина давно закончились.
Запас Ли Цзычэна тоже подошел к концу.
В этот день Ли Цзычэн высыпал последние крошки лепешек и соленых бобов из своего пакета Ло Ину.
Их всё еще не вызывали.
Чоубаопи снаружи выкрикивал имена уже без сил, очередь дошла до четвертой тысячи.
Когда дело дошло до их нижней ступени, где плата была у всех одинаковой, Чоубаопи перестал утруждать себя порядком, выкрикивая всех подряд, как вздумается.
Ло Ин, из последних сил собравшись, еще раз пролистал «Трактат» в своем море сознания.
Те особи, что приглянулись ему раньше, вместе с четырьмя, отобранными позже, уже были разобраны.
Даже те, что ластились к Ли Цзычэну, исчезли без следа.
Участок с панголинами опустел.
В огромном пространстве зеркального мира на шкафах оставались лишь те самые, из участка куриц-истребительниц, – чахлые, тщедушные муравьи-смертники, которые прятали головы.
Хороший товар доставался тем, кто мог за него заплатить. К их очереди оставались лишь те, кого другие отвергли, – кривые да косые объедки.
Такова судьба бедняков.
Ло Ин смотрел на худые тени насекомых, перед глазами всё плыло и темнело.
Пять дней без еды и воды вытянули из него всё до капли.
Страницы трактата в сознании превратились в туман, голос ленивого Чоубаопи доносился издалека.
Тело накренилось.
В глазах потемнело, и он провалился в небытие.
…
Неизвестно, сколько прошло времени.
Ло Ин почувствовал на губах легкую влагу.
Вода попала на потрескавшиеся до крови губы, сначала обожгла болью, а следом пришла спасительная сладость.
Она просочилась сквозь щели, точно капля дождя в иссохшую за лето землю.
Горло судорожно сглотнуло.
Он с трудом разлепил веки.
Перед глазами всё было мутным, но постепенно сфокусировалось на лице Ли Цзычэна.
Тот полусидел рядом, одной рукой поддерживая голову Ло Ина, а второй высоко держа бамбуковый флягу, по капле выдавливая воду в рот другу.
Фляга была легкой-легкой.
Звук плеска воды внутри был слабым и редким.
Это была последняя капля в этом сосуде.
— Тень! — Голос Ли Цзычэна дрожал. — Тень, не пугай меня так!
Увидев, что Ло Ин открыл глаза, Ли Цзычэн, словно лишившись всех сил, тяжело выдохнул, и глаза его тут же покраснели.
Он ни о чем не стал спрашивать, а развернулся и сунул Ло Ину в руки бамбуковую флягу вместе с последними крошками из пакета.
Ло Ин слабо попытался оттолкнуть их.
Но Ли Цзычэн крепко прижал его руки к груди.
Этот мальчишка, который обычно улыбался, даже когда бранился, сейчас смотрел на Ло Ина так жестко, как тот никогда не видел.
— Не вздумай, — два слова выдавились сквозь зубы.
Он смотрел Ло Ину прямо в глаза, чеканя каждое слово:
— Мы оба из одной школы Цинхэ.
Он замолчал, кадык его судорожно дернулся.
— С самого детства первые места в проверках занимал или ты, или я. Кто, как не мы, понимаем друг друга в этом мире?
— Нам, выходцам из грязи, дожить до сегодняшнего дня – уже подвиг… — тут его голос вдруг дрогнул, и жесткость дала трещину.
— Шесть лян на обучение… я… я не смог тебе помочь.
Он произнес это с трудом, словно вырвал из груди камень, который давил там долгое время.
Он не стал объяснять, а лишь рукавом вытер лицо и снова прижал еду к груди Ло Ина.
— Но хотя бы это… хоть капля воды… Как я могу смотреть, как ты умираешь от голода и жажды под этим шкафом?!
— Если с тобой что-то случится…
— Как я вернусь и посмотрю в глаза господину Ху? Что скажу твоему отцу, твоему старшему брату?
Ло Ин оцепенело смотрел на него.
Ли Цзычэн отдал всё, что у него было – до последней капли воды.
А что же он сам?
Выбор зверя не заканчивался, никто не знал, когда назовут его имя.
С этого момента и до самого вызова у него больше не будет ни крошки, ни глотка.
Разве это просто еда?
В этом месте, лишенном воды и хлеба, после пяти дней испытаний, Ли Цзычэн вырвал у себя надежду на жизнь и вложил её в руки Ло Ина.
Это была половина его жизни.
Горло Ло Ина перехватило, ни единого слова не выходило наружу.
Глаза защипало.
Он задрал голову, глядя в бесконечную тьму наверху, и изо всех сил подавил подступающий жар.
Мужчины из рода Ло не льют слез на людях.
Но в этот миг что-то в глубине его души, что долго оставалось холодным, твердым и покрытым коркой, оттаяло под этой каплей сладкой воды.
Он вспомнил то, что было забыто под толщей тридцати лет воспоминаний.
Они с Ли Цзычэном были лучшими друзьями.
Но до того, как он обрел мудрость тридцати прожитых лет, в его сердце все-таки сидела заноза.
Семья Ли жила в уездном городе, держала лавку и была побогаче семьи Ло.
Шесть лян на обучение для них, может, и были нелегкой суммой, но если бы они очень захотели, то могли бы одолжить.
Но Ли Цзычэн не одолжил.
В то время, до пробуждения мудрости, он не говорил об этом, но заноза в душе жгла по-настоящему.
А теперь, спустя тридцать лет, оглядываясь назад, он понимал, что и заноза-то почти исчезла.
Может, деньги принадлежали отцу, и сын не мог ими распоряжаться. Если бы это зависело от самого Ли Цзычэна, он бы помог.
Может, он просил отца, но тот не согласился.
А может… жизнь семьи Ли была не такой блестящей, как казалось со стороны. Иначе зачем им было отправлять своего сына в деревенскую школу за триста вэнь?
Ло Ин вдруг вспомнил ту половинку лепешки.
Утро испытания, на столе – половинка, сохранившая тепло рук.
Оказывается… это никогда не было «просто лепешкой».
Этот мальчишка, боясь, что Ло Ин здесь с голоду помрет, но при этом не желая прямо указывать на нищету дома Ло, просто взял ту половинку лепешки и прошептал несколько слов.
От начала и до конца он не позволил Ло Ин почувствовать себя хоть на йоту униженным.
У каждой семьи свои беды.
Этой простой истины его четырнадцатилетний разум до пробуждения спящей мудрости осознать не мог.
Но теперь он все понимал.
На дне жизни нелегко.
Настолько нелегко, что ребенок готов отдать последнюю краюху хлеба, лишь бы помочь товарищу.
И столь же нелегко, что даже если другой ребенок и хотел бы помочь, тех шести лянов серебра у него могло и не оказаться.
Разделяла их вовсе не близость или дальность родства, а то тяжелое, давящее небо над головой, от которого перехватывало дыхание.
Ло Ин сделал глубокий вдох.
Та заноза, что мучила его долгие годы, растворилась вместе с этим глотком сладкой воды, не оставив и следа.
Он протянул руку, собираясь вернуть бамбуковый тубус и крошки от лепешки Ли Цзычэну.
И именно в этот момент вновь раздался ленивый голос Чоубаопи.
— Ли Цзычэн.
Ли Цзычэн на мгновение замер.
Затем он широко улыбнулся – и в этой улыбке промелькнуло нечто похожее на облегчение.
— Не отказывайся, — он похлопал Ло Ин по плечу и, опираясь на колени, поднялся на ноги. — Моя очередь.
Зеркало перед ним начало покрываться трещинами, а сам он постепенно бледнел, словно растворяясь в воздухе.
Ло Ин смотрел на исчезающий силуэт и молчал.
За эти пять дней он изучил в зеркальном мире практически каждого муравья-смертника, не пропустив ни одного.
Он поднял руку и указал на самый неприметный уголок в зоне с курицами-истребительницами.
Его голос звучал едва слышно:
— Если веришь мне… выбирай того.
Ли Цзычэн проследил за его жестом. В углу жалась крохотная букашка, которая на вид ничем не отличалась от прочих хилых муравьев-смертников.
Он не стал спрашивать почему.
В этом мире, когда говорили другие, он мог еще поразмыслить, но словам Ло Ин он верил безоговорочно.
За три года обучения на курсах выведения зверей этот малец ни разу не ошибся.
На постепенно тающем лице Ли Цзычэна расцвела сияющая улыбка.
— Хорошо.
Едва он произнес это, как последнее зеркало перед ним рассыпалось, и его фигура окончательно исчезла.
Спустя мгновение образ Ли Цзычэна, теперь уже мутный и едва различимый, снова проступил сквозь раковину миражей десяти тысяч зеркал.
Призрачный Ли Цзычэн подошел к углу, на который указывал Ло Ин, протянул руку и подцепил сжавшуюся букашку.
Ло Ин внимательно проследил за этим движением и тихо выдохнул.
Он выбрал верно.
Тот, на кого он указал, был единственным среди куриц-истребительниц, чья бесстрашная воля могла сравниться с муравьями-смертниками из зоны панголинов.
Единственная жемчужина среди кучки доходяг.
Он не жалел, что отдал эту жемчужину Ли Цзычэну.
Он ведь ел его лепешку, пил его воду.
В тот момент, когда он был без сознания, именно Ли Цзычэн отдал ему свою последнюю надежду на выживание.
Будь то тридцать лет воспитания в прошлой жизни или четырнадцать лет семейных традиций в этой – все учило его лишь одному.
Никогда не отвечай неблагодарностью на чужую доброту.
…
В зеркальном пространстве Ло Ин снова остался один.
Он сделал еще глоток воды, оставленной Ли Цзычэном, и чернота, стоявшая перед глазами, наконец отступила.
Но придя в себя, он столкнулся с новой бедой.
Пришла его очередь выбирать, но что выбрать?
Все достойное уже разобрали.
Ту единственную жемчужину он собственноручно отдал Ли Цзычэну.
Теперь же на полках копошились лишь трусливые, хилые, не способные даже близко подойти к чучелу создания.
Те рога Лао Хэя стоили шесть лянов – половина жизни их быка.
Он помнил, как отец с согнутой от боли спиной кланялся лошади.
И слова брата, сказанные со слезами на глазах: «Ради чего я все эти годы тащил всё на себе?»
Пять дней голода и жажды.
Половина жизни Цзычэна.
И что же осталось ему в итоге? Кучка отбросов, которые никому не нужны и которых все побросали?
Ло Ин смотрел на букашек, и в его душе поднималось горькое, тягучее чувство.
Он медленно поднял руку, надеясь хоть как-то выделить кого-то получше среди этой мелочи.
Выбрать хоть с какой-то искрой бесстрашия и… смириться с судьбой.
Его рука зависла в воздухе.
И в этот самый миг из-под груды спутанной соломы вдруг зашуршало – наружу выбрался один муравей-смертник.
Одна его ножка была словно сломана или повреждена, он шел, прихрамывая и пошатываясь, и каждый шаг давался ему с огромным трудом.
Так он и волочил больную ногу, дюйм за дюймом, с невероятным усилием пробираясь к тому месту, где лежала еда.
Зависшая в воздухе рука Ло Ин медленно опустилась.
Его сердце внезапно дрогнуло.
Он был калекой, выглядел хуже самых никчемных из этих «отбросов», но все же продолжал с таким упорством пробиваться к своей крохотной порции жизни.
В этот миг в этом маленьком искалеченном существе он увидел нечто иное.
Увидел старого Лао Хэя, который, будучи больным и раненым, отдал последние рога.
Увидел себя – того, кто с парой бычьих рогов, стиснув зубы и превозмогая кровь, рвался к порогу академии.
Оказывается, даже калечный муравей в этом мире из последних сил ищет свой собственный путь.
Глаза Ло Ин снова защипало.
В его душе зародилось некое подобие почтения, ему захотелось посмотреть, как этот муравей дотащит свой корм обратно в нору.
Но как раз когда он предавался этим чувствам…
Этот «калека» добрался до еды.
В следующее мгновение он ловко подцепил жвалами кусок пищи, размером больше него самого.
Чисто, четко развернулся.
И уверенно, без заминки потащил добычу обратно, в ту самую кучу соломы, из которой вылез.
Спрятал, и след простыл.
И ни разу «хромая» нога больше не выдала его.
Улыбка на лице Ло Ин застыла.
Его взгляд начал тяжелеть.
Нет.
Тридцать лет в прошлой жизни он изучал не только зверей.
Он был доктором наук сразу по двум дисциплинам – биологии животных и насекомых.
Муравей с действительно сломанной ногой просто не смог бы проделать такой путь.
У покалеченного насекомого движения замедленны, ему бы самому выжить.
Как же он мог с такой легкостью, таща ношу тяжелее себя, без всяких усилий вернуться в нору?
Да и место для тайника он выбрал настолько скрытное и хитрое, что явно подобрал его заранее.
Разве так ведет себя покалеченная букашка?
Это… притворство.
Он прикинулся калекой, изобразил жалкое, никчемное существо, на которое никто не посмотрит, чтобы все его просто пропустили.
А на самом деле он был куда проницательнее любого другого муравья в этом шкафу.
Как только эта мысль пришла в голову, Ло Ин сам замер в изумлении.
Это пугающее предположение заставило его резко погрузить сознание в глубины океана разума, к «Трактату о выведении десяти тысяч зверей».
Страницы беззвучно открылись на разделе этого самого насекомого.
Ло Ин сначала взглянул на две знакомые полосы света.
Один путь вел к бесстрашному муравью, другой – к муравью-герою.
Его зрачки резко сузились.
Обе полосы света были до ужаса тусклыми.
Настолько тусклыми, что вот-вот погаснут, словно два тонких дымка, готовых оборваться в любую секунду.
В этом насекомом не было ни капли бесстрашия.
Он боялся смерти.
Боялся ее больше, чем любой другой муравей-смертник в этом шкафу.
Среди муравьев-смертников, что должны идти на гибель, не задумываясь, вдруг завелся такой трусливый изгой.
Сердце Ло Ин сначала похолодело.
И правда… даже среди этого мусора, в самом низу, нашелся такой…
Но как только эта мысль пронеслась в его голове, его взгляд скользнул мимо тех двух угасающих дымков.
И он застыл.
Помимо двух общеизвестных путей…
Там была еще одна полоса света.
Это не был обычный свет праведного пути.
Это был глубокий бронзовый оттенок с темными узорами, словно нечто, зарытое глубоко под землей и пролежавшее там целую вечность, наконец вышло на свет.
Оно затмевало собой все остальные лучи, исходившие от насекомого, светясь так ярко и пугающе, что слепило глаза.
Ло Ин почти перестал дышать. Собравшись с духом, он дюйм за дюймом вглядывался в конец этой бронзовой полосы.
На конце ее ответвлялись еще две тонкие линии.
Сердце пропустило удар.
А на конце тех двух линий…
Были еще линии.
Отрезок за отрезком.
Слой за слоем.
Бесконечные, без конца и края, уходящие далеко в туманную, неразличимую даль.
В голове Ло Ин словно что-то взорвалось.
Он невольно вспомнил урок первого дня, когда инструктор Цзинь, сидя верхом на гигантской ящерице, живописно рассказывал про железного зверя, про маленького грызуна и безымянную крысу.
Детеныши из одного гнезда, с одной кровью: одни полагаются на силу, другие – на скрытность, а третьи превращают страх в свой основной инстинкт.
Разное поведение, разный характер – и пути, которыми они идут, становятся совершенно разными.
Он снова вспомнил слова господина Фэна.
Тот скрытый путь, о котором никто не знал и который мог привести к редкому или даже легендарному зверю, кормил целые кланы на протяжении сотен лет.
Этот трусливый, выброшенный всеми муравей перед ним не обладал и долей бесстрашия, подобающего муравью-смертнику.
Он полагался вовсе не на храбрость.
Он полагался на притворство, на умение прятаться – единственный среди своих собратьев он сделал «притворство ради спасения» навыком, впитавшимся в кости и кровь.
И именно этот презираемый всеми трусливый нрав позволил ему проложить путь, о котором другие насекомые даже мечтать не могли!
В тот самый момент.
Когда он, проглотив горечь и решив, что такова судьба низших слоев, потянулся выбрать хоть кого-то из этого сброда…
Среди этих отвергнутых всеми отбросов, тот, кто жался в самом темном углу и притворялся самым никчемным…
Прямо у него на глазах начал излучать бесконечную, уходящую вглубь бронзовую полосу света!
И среди пяти тысяч человек в этом зале только он один видел этот свет.
Ло Ин смотрел на муравья, тяжело дыша. Спустя долгое время его сухие губы медленно изогнулись в улыбке.
Братец бык.
Подожди.
Я обязательно сдам экзамен и поступлю в уездную академию.
Потому что…
Я выбрал путь…
Отличный от открытого пути бесстрашного муравья, отличный от муравья-героя, путь, который ведет третьей дорогой…
Путь трусливого муравья!
Комментарии