Шестого числа стамбульская полиция начала облавы. Людей забирали с рассвета до сумерек, и лишь к ночи наступило относительное затишье, хотя аресты продолжались и под покровом темноты.
Такая масштабная кампания не могла остаться незамеченной. Горожане почуяли неладное еще к полудню – слишком часто на улицах мелькали патрули. Сцены насильственных задержаний повторялись на глазах у всех снова и снова.
Только глупец не обратил бы внимания на ненормальную обстановку в Стамбуле. В высшем свете новости об арестах разлетелись еще быстрее, ведь полиция охотилась прежде всего за ними.
Разумеется, вести достигли и королевского дворца.
Мурад, узнав от Хабара о действиях Али-паши, впал в изумление, которое быстро сменилось недоумением.
— Али-паша рассылает полицию за каждым встречным? Он что, намеренно напрашивается на неприятности? — Произнес Мурад и тут же уточнил:
— Кого именно хватают?
— Офицеров, чиновников, улемов из духовенства, аристократию… Берут всех без разбору. Сеть закинута очень широко, — ответил Хабар.
— Поглядите-ка на него, — покачал головой султан. — Али-паша, похоже, совсем не боится нажить себе врагов!
Мурад прикинул, что если визирь продолжит в том же духе, то настроит против себя всю элиту Османской империи. Султан не понимал логики этих действий. Неужели Али верит, что его реформаторы смогут в одиночку заменить собой все правящие сословия?
— Сколько уже за решеткой? — Спросил Мурад.
— По моим оценкам – около сотни человек, — ответил Хабар.
Сотня человек за полдня… Дальше маховик будет раскручиваться еще сильнее. Если темпы сохранятся, то через пару месяцев в тюрьме окажутся все, кто не идет в ногу с Али-пашой.
Мурад не на шутку встревожился: если Али выкосит всех его оппонентов, не останется ли султан снова в одиночестве перед лицом всесильного визиря? В руках Али и Фуада была и судебная, и законодательная власть; они сами решали, кто виновен, а кто нет.
Казалось, у фракции Танзимата действительно есть шанс на абсолютную диктатуру.
— Ко мне приходил Йылмаз-паша? — Внезапно спросил Мурад.
— Нет, Ваше Величество, — Хабар качнул головой.
— Тогда и бояться нечего.
Мурад мгновенно успокоился. Его беспокоили плоды будущего всевластия реформаторов, тогда как Йылмаза и прочих должна была заботить собственная шкура здесь и сейчас. Раз Йылмаз-паша не спешит к нему на поклон, значит, султану и подавно не стоит за них переживать. В конце концов, в Стамбуле тысячи людей – неужели все они безропотно подставят шеи под топор реформаторов?
… Шестое февраля стало точкой отсчета Великой чистки Али-паши. Только в первый день за решетку отправились сто семьдесят семь человек. Седьмого февраля – сто девяносто три. Восьмого – двести двадцать один…
Облавы набирали обороты, тюрьмы Стамбула стремительно заполнялись. Реформаторы, держа в руках правительство, полицию и суды, заранее облекли все аресты в законную форму. Раз они сами диктовали законы, то и действия их по определению были правомерными.
Но всякому проницательному человеку было ясно: клика Танзимата под шумок избавляется от политических противников. Хрупкий порядок, воцарившийся было в Стамбуле, вновь рухнул, сменившись атмосферой всеобщего страха.
Первым тревожным звонком стал массовый исход горожан в сельскую местность. Особенно активно бежали стамбульские греки. Улицы квартала Фенер, где они исконно жили, почти опустели.
Христиане в спешке покидали город, но и мусульмане не отставали, ведь острие чистки было направлено прежде всего на них. Видя, как жандармы уводят правоверных, простые мусульмане не на шутку перепугались.
И хотя под удар попадали в основном знатные и богатые люди, беднота опасалась, что политическая грызня перерастет в настоящую резню. Массовое бегство населения больно ударило по экономике Стамбула.
Заметив это, Фуад-паша пришел к Али, чтобы убедить того остановиться.
— За последнюю неделю Стамбул покинуло около пятнадцати тысяч человек. Али, пора прекращать аресты, иначе десятилетия трудов Решид-паши и всей нашей фракции пойдут прахом, — горячо убеждал он друга.
— Нет, останавливаться нельзя, — холодно отрезал Али. — Как раз если мы сейчас дадим слабину, дело Решид-паши погибнет.
— Мы не можем позволить врагам перевести дух. Стоит им опомниться, и они нанесут ответный удар. Половина Первого корпуса всё еще в наших руках, правительство и полиция Стамбула подчиняются нам. У нас колоссальное преимущество, и мы не имеем права медлить!
Али-паша был непреклонен. Он знал: политическая борьба – это схватка не на жизнь, а на смерть. Если не выжечь врагов каленым железом сейчас, завтра они уничтожат самих реформаторов. Пути назад не было.
— Но город несет огромный ущерб, — настаивал Фуад.
Али стоял на своем:
— Беглецы вернутся. Это столица империи, величайший и богатейший город мира. Как только мы одним ударом покончим с оппозицией, не пройдет и трех месяцев, как всё вернется на круги своя.
Видя колебания друга, Али добавил:
— Стамбул принадлежит нам лишь до тех пор, пока у нас есть власть. Потеряем её – и город перестанет иметь для нас значение.
Фуад больше не нашелся с возражениями. В конце концов, в руках реформаторов даже разоренный Стамбул был «хорошим», а без власти над ним – никакой город не имел смысла.
— Будь по-твоему, — с неохотой уступил Фуад.
Комментарии