— Чжиэр-цзэцзэ, в чём дело?
— Посмотри на эту строчку, — Фан Чжиэр указала на строчку в вывешенном объявлении. — …Всех речных пиратов изобличить, в чём повинны, и через три дня предать мечу.
— И что? — Спросила Сюй Шаонян.
— Тебе не кажется эта фраза странной?
— Разве что-то не так?
Фан Чжиэр развернула оглавление и принялась расхаживать взад и вперёд по хижине.
Судя по депешам и военным сводкам, с первых чисел одиннадцатого месяца семнадцатого года правления Чунчжэнь, когда циньские войска впервые захватили Сюйцянь, уездный начальник и его помощники один за другим бежали, оставив лишь мелких чиновников.
Восьмого ноября Ши Кэфа поручил главнокомандующим Лю Чжаоцзи и Ли Цифэну повести войска в контратаку на Сюйцянь.
А к середине одиннадцатого месяца Ши Кэфа вновь отдал приказ тем же двум командующим двигаться на север и взять Пизжоу, оставив Сюйцянь под временным управлением главнокомандующего Шэнь Тунмина.
В памяти Фан Чжиэр не осталось никаких сведений о том, кто именно командовал гарнизоном в оставленном Сюйцяне.
Судя же по поступавшим депешам, этот самый главнокомандующий Шэнь Тунмин ушёл на помощь Пизжоу ещё пять-шесть дней назад.
Именно поэтому в городе то и дело всплывали подметные письма о том, что Ши Кэфа и Гао Цзе погибли, а армия Цин вот-вот ворвётся в город.
Поскольку связь с фронтом у Сюйцяня давно оборвалась, гонцы, отправленные в Пизжоу, не вернулись ни единым числом, и от верхов до низов царила паника.
При таком раскладе уездный приказчик уже никак не мог дожидаться санкции из Хуайаньского управы, как это бывало прежде.
Судя по тем же сводкам, Лю Цзэцин тоже давным-давно передал право казнить заключённых младшим стоящим на месте офицерам, чтобы рядовые солдаты могли сами добыть себе жалованье.
Даже при этом всю полноту жизни и смерти держал в руках исключительно Шэнь Тунмин, а вовсе не мелкие писцы или отдельные командиры отрядов.
Никто не позволил бы подчинённым присвоить собственную власть.
Если б бразды уголовного суда и наград с наказаниями не лежали в твоей руке, кто стал бы слушать твои слова?
Неизвестно в какой момент Фан Чжиэр высказала то, что у неё на душе: — …Даже будь они речными пиратами, раз Шэнь Тунмина нет на месте, у оставшихся в гарнизоне солдат и уездной управы нет законного права казнить их открыто – они способны лишь на тайную расправу.
Например, объявить, что те умерли от болезней в застенке, или будто они оказали вооружённое сопротивление при аресте – с этим управляться легко. Однако солдаты оставили их в живых.
Они предпочли не убивать их тайком, а напротив, объявили о скорой казни, хотя это неминуемо вызвало бы недовольство Шэнь Тунмина и последовательное разбирательство.
В нынешнее смутное время Шэнь Тунмин – всё же главнокомандующий, а те – всего лишь горстка приказных да командиров. Стоило ему срубить им головы для наведения порядка, и кто посмел бы задавать вопросы?
К тому же они нарочно устроили показуху с казнью через три дня, словно боясь, что мы их не заметим, – это чистое привлечение внимания к нашему появлению.
Сюй Шаонян с любопытством допытывалась:
— Зачем же?
— Понятия не имею, — Фан Чжиэр покачала головой, и лицо её помрачнело. — Всю эту затею затеяли солдаты гарнизона, и цель, скорее всего, замести следы, но это выглядит слишком странно.
— И что здесь опять странного? — У Сюй Шаонян шла кругом голова: почему этой Чжиэр-цзэцзэ всё кажется странным?
В деле заметания следов главное – не убийство, а сокрытие концов, чтобы не просохла ни одна вещь.
Затевать такой шум, расклеивать розыскные листы, объявлять о публичной казни – да ведь вернётся Шэнь Тунмин и всё вытащит на свет.
— …Самое разумное объяснение на деле – сговор с бандюгами-цзяньлу, поскольку это единственный тяжкий грех, позволяющий казнить без предварительного доклада.
Сфабриковать улики не трудно, тем более в эти дни по городу и вправду расклеивали листовки о скором приходе циньских войск, а мы к тому же – беженцы с юга, не способные подтвердить свои личности.
Будь я на их месте, я бы написала про сговор с цзяньлу, по крайней мере, главнокомандующий Шэнь не стал бы сомневаться.
Но раз на плаху отправляют речных пиратов, природа дела меняется кардинально.
Это равносильно тому, что я прекрасно знаю: тебе нужно утвердить приговор для пиратов, но я намерена нарочно воспользоваться твоим отсутствием и заявить о казни по столь нелепому предлогу. На моём месте ты разве не озлилась бы?
Сюй Шаонян на этот раз наконец воодушевилась:
— Время военное, главнокомандующий Шэнь из-за такой мелочи может и не стать с них спрашивать.
— И то верно. Раз можно выдумать любую причину, почему не выбрать самую безопасную? Зачем наживать врагов?
Словно кто-то неожиданно заявляется к тебе в гости, а принимать его не хочется: ты велишь слугам передать, что хозяин занемог и не может выйти, или скажешь прямо «хозяин не желает тебя видеть, убирайся»?
Смысл один и тот же, но любой здравомыслящий человек выберет первое.
Иными словами, последствия от обвинения в сговоре с цзяньлу оказались бы куда тяжелее, чем за казнь речных пиратов, к тому же они даже не распознали в банде Мяо Диньяна торговцев солью.
Но это шло вразрез с реальным положением дел.
У Фан Чжиэр теплилось смутное предчувствие: она уже подбиралась к самой разгадке.
Пусть повод притянут за уши, но в этой случайности сквозила подлинная мысль самого автора записки.
Раз они имели возможность приплести сговор с цзяньлу, почему не сделали этого?
Стоит помнить, что объявление исходило от самой уездной управы.
А старые пройдохи из уездной канцелярии – настоящие мастера пера и бумаги, чувствительнейшие к слову люди, они ни за что не совершили бы столь примитивной ошибки.
Значит, оставалось одно: тот, кто вывел эти строки, боялся вовсе не циньских солдат, а самой этой фразы.
— …Он пытался отвести от себя подозрения, его совесть нечиста. Кто-то в гарнизоне или в самой уездной управе знается с циньцами.
Сюй Шаонян по-прежнему покачивала головой:
— Ты слишком всё усложняешь, сплошные домыслы и сослагательное наклонение. Вдруг оплошали по глупости, с кем не бывает?
— Выслушай меня до конца. Предположим, я права, идём дальше: почему он вообще стал отводить подозрения? — Фан Чжиэр подошла к объявлению, словно ведя с ним беседу. — Отводить подозрения приходится тогда, когда рыльце в пушку. Но почему страх перед разоблачением затронул именно этот момент?
Спектр и степень угрызений совести зависят от обстоятельств.
Взять хотя бы Пан Цзиньлянь и Синьмэнь Цина: заявись к ним первый встречный с криком «вы изменяете мужу!», Пан Цзиньлянь наверняка не испугалась бы по-настоящему.
В какой же момент охватывает подлинный страх?
Лишь когда они понимают, что этот человек располагает доказательствами и в силах их изобличить – например, явись У Сун и объяви о прелюбодеянии.
— Ты хочешь сказать, что среди гарнизонных солдат есть кто-то, кто сговорился с цзяньлу…
Хоть Фан Чжиэр и не желала признавать, что Чжу Цылан случайно попал в точку, ей всё же пришлось вздохнуть:
— Да. Но отсюда вырастает новая задача.
С чего бы закулисному кукловоду, науськавшему гарнизон, воображать, будто у нас на руках имеются улики его связи с цзяньлу?
Доказательства делятся на две категории: свидетельские показания и вещественные.
Мы собственными глазами циньцев не видали, а раз мы беглые преступники, ценность наших слов и показаний невелика.
Следовательно, речь идет о вещдоках. Все наши вещи остались на постоялом дворе, но раз те всё еще трясутся от страха, значит, до добычи они не добрались.
Выходит, эта вещица до сих пор при нас, и единственное, что подходит под описание…
С невыразимым выражением в глазах Фан Чжиэр перевела взгляд на стол, где лежали письма с судов по перевозке зерна, вынутые Чжу Цыланом ради того, чтобы освободить место для новой рукописи.
А преступление, которое этот кукловод им навесил, звалось даже не контрабандой соли, а «речным пиратством»!
— Значит, чтобы проверить, верна ли догадка, нужно сделать всего одну вещь.
С этими словами Фан Чжиэр разложила семь писем в ряд и принялась распечатывать их одно за другим, вчитываясь в каждую букву.
Вскоре она хлопнула ладонью по столу:
— Вот оно.
Сюй Шаонян склонилась над бумагой, вчиталась и растерянно протянула:
— Но это же просто записка с вопросом к родным, когда те вернутся на поминки предков?
— «Младшему племяннику на память: получил весточку, всё уяснил. О делах на кладбище осведомлен, погодим малость. Написано моей рукою», — Фан Чжиэр прочла послание вслух, после чего уставилась на два иероглифа «Куйу», расплывшись в улыбке.
В ту пору, если человек не отличался всенародной известностью, литературные псевдонимами пользовались частным образом.
Потому автор письма был уверен, что славой не избалован, и смело вписал в послание собственный позывной.
Но Фан Чжиэр-то помнила: среди высокопоставленных циньских военачальников «Куйу» был псевдонимом Цай Шиина – нынешнего цаньлинского цзолинга, а в грядущем – великого цзунду водных путей циньской империи!
То, что сейчас ты никому не известен, вовсе не значит, что тебя не узнают в будущем, она же угодила сюда как раз из будущего.
Об этом человеке она узнала благодаря внуку Цай Шиина, Цай Тиню, чья бурная деятельность по делу Нянь Гэяо заставила её покопаться в происхождении клана Цай.
Какое совпадение: предки Цай Шиина происходили как раз из Сюйцяня, откуда он подался на Ляодун тысячником.
Более того, пристанище, где прежде швартовались зерновые судна, находилось в девятом ту Шундэского уезда, где издавна кучно селился род Цай.
Пусть о его положении ничего не ведали, но ведь стороны разделяли две державы – с какой стати ему возвращаться ради могил предков?
Да ещё к такому дальнему родственнику? Оставалось лишь одно объяснение: кто-то в Сюйцяне вопрошал – когда же циньцы двинутся на юг? А в ответ из стана циньцев приходило: мол, повремените немного.
Теперь она могла с уверенностью утверждать: кукловод, вернее, один из кукловодов, безусловно, принадлежал к роду Цай, и этот сородич непременно заседал в уездной управе.
— Есть здесь такие люди?
Сюй Шаонян немного помялась, а затем вдруг выпалила:
— Ах, припомнила! Есть один. Судебный пристав в уездной управе Сюйцяня из клана Цай, зовут Цай Сяньин.
Фан Чжиэр щелкнула пальцами:
— Ключ к разгадке кроется в нём самом.
Сюй Шаонян окинула Фан Чжиэр долгим взглядом с головы до ног; первое впечатление о той у неё сложилось скверное.
Но теперь в её душе невольно зародилось восхищение: основываясь лишь на нестыковке в одной-единственной фразе, разгадать всю головоломку целиком.
Мало того, походя отыскать улики и вычислить ключевую фигуру.
Какая поразительная женщина.
Заполучив улику, обе они не решались напрямую явиться к Чжу Цылану и прочим, а потому томились в ожидании под крышей.
Погодя немного, Фан Чжиэр расслышала шорох в зарослях тростника.
Выглянув за дом, она с облегчением заметила впереди всех Ван Тайфу.
Однако стоило показаться Чжу Цылану и Мэй Инцзиню, как картина переменилась.
Те двое шли по обе стороны, придерживая каждый по руке, и меж тем волокли какого-то незнакомца.
Человеку на вид было около сорока, лицо в синяках да кровоподтёках, облачён он был в синий мундир уездного рассыльного, так что черт не разберёшь.
— Кто это такой? — Фан Чжиэр шагнула навстречу и не удержалась от вопроса.
— Да это же затаившийся здесь тайный агент партии Дунлинь! — Чжу Цылан скосил глаза на Ван Тайфу. — Как бишь его звали?
— Цай Сяньин.
— Цай кто?! — Фан Чжиэр решила, что ослышалась.
— Цай Сяньин же.
— Погодите-ка, чё?! А, э-э? — Фан Чжиэр вытаращила глаза, неся полную белицу. — Вы… вы как сумели…
— Если не играл в «Крестоносцев», наши дороги не сойдутся, — самодовольно ухмыльнулся Чжу Цылан.
Ван Тайфу пояснил:
— Пять лянов – заболтать бездельников у ворот, пять лянов – задобрить привратника, десять лянов – писцу из приемной канцелярии. Он сам выложил мне, что это он настучал на благодетеля. Ы.
Тьфу ты матушка…
Остолбенев на месте и постояв так добрую минуту, Фан Чжиэр глубоко вздохнула и зажмурилась.
…
Ps Маленькая справка:
В уездных управах эпохи Мин высшим должностным лицом являлся уездный начальник, у которого было два помощника – дзоэргуань (главный помощник и уездный заместитель), ведавшие разными частями.
Под ними находились шесть ведомственных приказов (чиновников по делам чинов, налогов, ритуалов, военных дел, наказаний и общественных работ), три категории служащих (стражники, гонцы и разнорабочие), приёмная канцелярия (занимавшаяся приёмом и отправкой бумаг), архивное хранилище и прочие структуры.
Начальников шести приказов величали уездными писцами, исполнителей – младшими делопроизводителями, временных работников – бездельниками, переписчиков бумаг – писцами, а счетоводов – бухгалтерами.
Комментарии