Мальчик редко бродил по деревне и почти не играл с другими детьми.
Ещё бы – у тех были родители, которые работали и кормили их, а ему приходилось работать и кормить себя самому.
Так что то, что он не знал стольких ребятишек, было для него в порядке вещей.
Он отступил ещё на шаг и уставился на дядьку, стоявшего у бамбукового стола, в ожидании, когда тот начнёт разбрасывать рисовые кексы.
— Рисовые кексы-и-и!
Дядька зачерпнул большой шумовкой из корзины, выкрикнул «Расти большой!» и разбросал кексы во все стороны.
Только что снятые с пар́у, они разлетелись, словно хлопья снега в зимнюю пору.
Дети на гумне тянули руки и, смеясь, бросались их ловить.
Но тот, кому кексы были нужнее всех, двигался медленно, словно боялся задеть кого-то из малышей.
Из-за этого несколько кексов, что могли бы достаться ему, перехватили другие дети.
Лишь благодаря тому, что дядька с тарелками подыгрывал ему, мальчику удалось подобрать один-два.
Да и то – когда всё кончилось, у него в руках было всего два кекса.
Рисовые кексы были маленькими, двух таких, конечно, не хватило бы, чтобы наесться.
Но даже так мальчик был доволен.
К тому времени, как кексы раздали, ночь уже опустилась глубоко, и толпа начала расходиться.
— Братец Дабао, держи!
Крепыш с круглой, как репка, головой протянул пухлую руку, в которой держал рисовый кекс.
— Гоудань, кексы – это подношение усопшим, их нельзя дарить.
Голос раздался за спиной мальчика, и следом подошла женщина.
Она обошла мальчика, разглядела его лицо и вдруг замялась, словно ей стало неловко, а затем, выдавив улыбку, сказала крепышу:
— …Братцу Дабао можно дать.
Крепыш тут же просиял и протянул кекс мальчику.
Мальчик усмехнулся. Вместо того чтобы взять угощение, он погладил крепыша по голове и, развернувшись, пошёл прочь.
Толпа собралась быстро – и разошлась так же быстро.
К тому времени, как мальчик отвлёкся, гумно, ещё недавно шумное, уже опустело.
Луна то выплывала из-за туч, то снова пряталась, и вся деревня мерцала в неровном свете, отчего мир казался нереальным.
Мальчик редко ходил в темноте – чем дольше не спишь, тем быстрее хочется есть.
Да и вообще, это был всего лишь второй раз, когда он шёл по ночной дороге.
В первый раз, в Новый год, он побежал на другой конец деревни звать лекаря для матери.
Он помнил, как ярко тогда сверкали фейерверки – так ярко, что были видны даже мелкие камешки на дороге.
Но вот красивыми ли были те фейерверки – этого он не запомнил совершенно.
— Ур-р-р…
Живот прервал его воспоминания громким урчанием.
Но даже держа в руках рисовые кексы, мальчик не спешил их съесть.
До дома ещё идти – если съесть сейчас, к тому времени, как доберёшься, всё уже переварится.
Лучше съесть их лёжа в постели – так легче уснуть.
Это был опыт, накопленный им за эти годы. Опыт, может, и нелепый, но верный.
— У-у-у-у…
На тихой просёлочной дороге слышны были только его собственные шаги. Но внезапно в уши ему вплелись всхлипы.
Сначала мальчик не придал этому значения – решил, что это ветер.
Но чем дальше он шёл, тем отчётливее становился звук.
Будто бы… кто-то плачет?
Мальчик остановился, хотел прислушаться, но звук тут же оборвался.
Он прищурился, огляделся по сторонам – никого не увидел, покачал головой и пошёл дальше.
Не успел он сделать и нескольких шагов, как звук раздался снова – и на этот раз уже за его спиной.
Услышав его, мальчик невольно обернулся – но сзади было пусто, по-прежнему никого.
Ему стало не по себе. Он повернулся обратно и невольно прибавил шагу.
Но стоило ему сделать шаг, как он увидел впереди, у стены одного из домов, присевшую на корточки фигуру. Она вздрагивала всем телом – казалось, будто она плачет.
Завидев человека, мальчик, напротив, перестал бояться и направился прямо к нему.
Чем ближе он подходил, тем яснее видел при неровном лунном свете.
Это был ребёнок. Он сидел на корточках у стены и вздрагивал плечами.
Это он издавал эти всхлипы.
Подойдя совсем близко, мальчик наконец разглядел его лицо.
— Гоудань?!
Крепыш вздрогнул от неожиданности, а узнав мальчика, тут же бросился к нему в объятия и разразился громким плачем.
Мальчик успокаивал его, пока тот наконец не затих, и спросил:
— Ты чего среди ночи здесь? Почему не пошёл с матерью?
— Мама ушла так быстро… у-у-у… я не поспел… у-у-у… потерялся… мама меня бросила… уа-а-а…
Гоудань всхлипывал в ответ и заливался ещё сильнее.
— Поверь мне, нет на свете матери, которая бросила бы своё дитя.
Мальчик обнял Гоуданя, утешая его, а сам подумал о своей матери.
И про себя добавил: «… Если только она не вынуждена была умереть».
— Правда? — Гоудань поднял голову, глаза его блестели от слёз.
— Правда.
Мальчик похлопал Гоуданя по спине:
— Пойдём, я провожу тебя домой.
Крепыш тут же перестал плакать, вытащил из-за пазухи несколько рисовых кексов и протянул их мальчику:
— Братец Дабао, ешь!
Мальчик покачал головой и показал свои.
Так они и пошли рука об руку – большой и маленький – в темноту.
— У-у-у-у…
Не прошли они и нескольких шагов, как всхлипы раздались снова.
Мальчик улыбнулся:
— Гоудань, ты чего опять плачешь?
— Братец Дабао, это не я.
Мальчик опустил глаза – крепыш и правда не плакал.
Тогда кто…?
Он огляделся по сторонам – никого. Пришлось идти дальше, стиснув зубы.
К счастью, через некоторое время они снова увидели под другой стеной тёмную фигуру, которая вздрагивала.
Подойдя ближе, они разглядели, что это была старуха в чёрной одежде – точно так же, как и крепыш до неё, сидела на корточках у стены и вздрагивала плечами.
— Бабушка, вы ушиблись?
Мальчик подошёл поближе и участливо спросил.
Ночь такая тёмная, да ещё и старая – упасть легко.
Старуха, не поднимая головы, покачала головой:
— Есть хочу…
Голос был хриплый, будто выдавливался из горла с силой, и от него мальчику стало не по себе.
Однако он примерно понял, в чём дело.
Скорее всего, старуха, как и он, пришла на гумно за рисовыми кексами, чтобы утолить голод.
Но по деревенскому обычаю, хватать могли только дети. Вот ей и пришлось остаться голодной, оттого она и плакала.
Мальчик посмотрел на свои кексы и пожалел, что не съел их сразу.
Но, поколебавшись, он протянул один старухе:
— Бабушка, рисовый кекс будете?
Услышав это, старуха подняла голову.
Как раз в этот момент луна вынырнула из-за облака, и мальчик при её свете увидел лицо – всё в морщинах, высохшее, но при этом неестественно бледное.
Будто кожа на пальцах, когда долго паришься в бане. Мальчик отшатнулся.
Но быстро взял себя в руки, шагнул вперёд и снова протянул кекс.
Старуха молча схватила угощение и запихнула его в рот, не сводя при этом глаз со второго кекса в руке мальчика.
Мальчик, заметив это, с некоторой неохотой сказал:
— Я тоже ещё не ел…
Он не договорил – живот снова возмущённо заурчал. Но всё же он протянул и второй кекс.
Он подумал: он молод, один голодный вечер переживёт, а вот старуха – другое дело: она, того и гляди, и вовсе не переживёт его.
— Бабушка, где вы живёте? Мне проводить вас до дома?
Спросил мальчик, пока старуха жадно глотала кекс.
Но та только покачала головой и указала рукой за спину, на высокую стену.
Мальчик понял: бабушка живёт здесь, за этой стеной.
— Ну, тогда я пошёл.
Он не решался оставаться дольше – боялся, что, глядя, как она ест, его живот снова взбунтуется.
Он отошёл на несколько шагов, но его кольнуло беспокойство: «Может, лучше всё-таки проводить старуху?» Он развернулся, чтобы пойти обратно.
Но, обернувшись, застыл.
Там, где только что сидела старуха, было пусто. Никого.
Хотя было страшновато, мальчик не стал забивать себе голову.
В конце концов, у кого в наши дни нет калитки?
Может, старуха, поев, вошла через боковую дверь.
Успокоив себя этой мыслью, он больше не сомневался и пошёл дальше.
Пройдя немного, он услышал звуки гонгов и барабанов.
Он знал: это семья Ху справляет погребальный обряд. Эти звуки будут греметь до самых похорон.
Дом Гоуданя был в начале деревни. Чтобы проводить его, нужно было проходить мимо дома Ху.
Хотя мальчик и привык заботиться о себе сам, он всё ещё был десятилетним ребёнком, и всего, что связано с покойниками, боялся в глубине души.
Поэтому, проходя мимо, он всё время опускал голову, стараясь не заглядывать во двор, чтобы не наткнуться на что-то недоброе.
Он даже наказал Гоуданю не смотреть по сторонам.
Но когда они поравнялись с воротами, Гоудань вдруг вскрикнул «А!», рухнул задом на землю и, указывая пальцем во двор, вытаращил глаза, побледнев как полотно.
Мальчик проследил за его взглядом. Сначала увидел во дворе костёр, а потом, при свете огня, – портрет, стоявший в траурном зале…
На нём была та самая старуха, которой он отдал свои кексы!
Мало того – он увидел, как старуха на портрете скосила на него глаза и причмокнула губами, будто говоря: «Вкусно-о…»
— Гу-у…
В голове у мальчика загудело. Он невольно попятился, бормоча:
— Ше… шевелится…
Но сделал он всего несколько шагов, как почувствовал, что во что-то врезался.
Не успел он опомниться, как услышал за спиной голос:
— Что шевелится?
Услышав человеческий голос, мальчик ухватился за него, как за соломинку. Он пришёл в себя настолько, чтобы выпалить:
— У портрета глаза шевелятся!
— Вот… так?
Мальчик медленно обернулся. Тут до него дошло, что голос был знакомым – он уже слышал его раньше.
А когда он повернулся, при свете костра, разведённого во дворе, ясно увидел, как из-за его спины медленно высовывается лицо и ложится ему на плечо!
Когда он посмотрел на него, глаза на этом лице тоже скосились и уставились прямо на него!
И самое страшное – это лицо было точь-в-точь как на портрете в траурном зале!
То есть, прислонившийся к его спине был не кто иной, как та самая сморщенная старуха с портрета!
— А-а-а-а!
С диким воплем мальчик потерял сознание – перед глазами у него потемнело.
Комментарии