1627 год по нашему летоисчислению, седьмой год эры Тяньци. Провинция Шэньси, уезд Чэнчэн.
Начальник уезда Чжан Яоцай сидел в главном зале ямыня, листая поднесенные советником гроссбухи. Его брови сошлись на переносице, а лицо выражало крайнее недовольство:
— Налоги, задолженность по деревням… Почему до сих пор не собраны? Сверху давят, требуют немедленно.
Советник поспешно изобразил подобострастную улыбку:
— Уездный владыка, в Шэньси великая засуха. Земля на тысячи ли растрескалась, народ бедствует. У простолюдинов в руках ни зернышка не осталось, сколько ни требуй – не соберёшь. Это и называется – «безысходность».
Последнее слово он произнес с особым нажимом, сопроводив его столь комичной гримасой, что это выглядело нелепо.
Чжан Яоцай знал манеру своего советника заканчивать фразы высокопарными выводами, поэтому лишь фыркнул:
— Нет зерна? У этих холопов зерна навалом, просто прячут всё, не желая платить оброк.
— Но ведь засуха… — неловко вставил советник.
— В позапрошлом году была засуха, в прошлом тоже, — отрезал Чжан Яоцай. — Как-то же умудрялись собирать! Почему именно в этом году вдруг стало невозможно?
— В первый год засухи у людей были запасы зерна. Во второй – они распродавали имущество и инвентарь, лишь бы наскрести на подати. Но на третий год… Это уже вопрос жизни и смерти. Откуда взяться деньгам или хлебу? Это и называется – «бог троицу любит».
Чжан Яоцай посмотрел на него искоса:
— Ты что же это? Решил заступиться за это отребье? Сколько они тебе занесли, что ты смеешь дуть сей чиновнику в уши свои крамольные речи?
Советник вздрогнул от испуга:
— Помилуйте, господин! Никаких подношений я не брал. Им самим жить не на что, чем им меня задабривать? Просто… я… не мог не сказать за них слово. Это и называется – «пробуждение совести».
Чжан Яоцай лишь презрительно хмыкнул, перестав обращать на него внимание. Закатив глаза, он обратился к стоящим рядом стражникам:
— Соберите отряд, отправляйтесь выбивать недоимки. Так… посмотрим… деревня Гаоцзя, деревня Ванцзя, деревня Чжэнцзя… В этих селениях сборы самые низкие. Разделитесь на группы и пройдитесь по ним. И помните: эти шкуры обожают прибедняться. Прячут зерно по углам, а сами воют, лишь бы налоги не платить. С такими не церемоньтесь – бейте нещадно, пока дух не вышибете.
— Слушаемся! — Хором гаркнули ямыньские стражники.
Советник в ужасе бросился в ноги начальнику уезда:
— Уездный владыка, нельзя так! Нельзя! Народ и так на пределе, если продолжите давить, добрые люди восстанут. Это и называется – «власть до бунта доведет».
— Пошел вон! Сил моих больше нет терпеть твои бредни, — Чжан Яоцай с силой пнул советника. Тот повалился на пол и, скорчившись, затих.
Чжан Яоцай – лицо историческое. В хрониках сказано: «В год Дин-Мао эры Тяньци в Шэньси случилась великая засуха. Начальник уезда Чэнчэн по имени Чжан Яоцай взыскивал подати с крайней жестокостью, и народ страдал от его злодеяний».
— …
Солнце клонилось к закату, окрашивая иссушенную землю в грязно-желтые тона.
Гао Ие, едва переставляя ноги от усталости, возвращалась в родную деревню Гаоцзя.
В ее корзине лежали плоды тяжелого дня: немного древесной коры, корни и пучок диких овощей.
Вместе с остатками утреннего яйца этого должно было хватить, чтобы не голодать завтра. Эта мысль придавала ей сил.
Другие жители тоже возвращались, неся корзины с травой и корой. Завидев Ие, многие махали ей рукой, благодаря за утреннее чудо.
Отвечая на приветствия, Гао Ие подошла к своей хижине и отодвинула засов.
Грохнуло. Стоило двери открыться, как на нее хлынул поток огромных белоснежных зерен риса, каждое из которых было больше полуметра в длину.
Гао Ие вскрикнула от неожиданности. Она едва успела отпрянуть на полшага, как гигантский рис настиг её. В тот миг, когда её должно было завалить с головой, с небес опустилась огромная ладонь. Она мягко преградила путь лавине, замедляя падение зерен. Тем не менее, несколько рисин проскользнули сквозь пальцы Божества, и Ие, споткнувшись о них, повалилась на землю.
Она замерла, во все глаза глядя на то, что её окружало.
Рис! Невероятный рис!
Каждое зерно было больше полуметра. В одном таком зернышке, верно, было не меньше ста цзиней веса.
Пока она пыталась осознать происходящее, высоко в небе среди облаков на миг мелькнуло лицо Великого Бога. Он улыбался, но в следующее мгновение скрылся из виду.
Ие всё поняла. Небесный Достопочтенный решил немного подшутить над ней: забил её дом божественным рисом, чтобы она испугалась, открыв дверь.
Осознав это, она сама не смогла сдержать смеха.
Оказаться погребенной под горой чистейшего белого риса – об этом в годы засухи она не смела и мечтать. И пусть это сбылось в такой странной манере, сердце её наполнилось радостью, на время заглушив даже скорбь по ушедшей матери.
Однако риса было так много, что она оказалась зажата и не могла выбраться.
— Дедушка староста! Брат Чуу! Соседи, помогите же мне! — Закричала Гао Ие.
На её крик тут же сбежались люди. Послышались возгласы изумления:
— Рис! Глядите, какой огромный рис!
Крепкий Гао Чуу бросился на помощь. Напрягая силы, он растолкал тяжелые зерна и вытянул девушку из завала.
Вскоре подоспел староста, а за ним и все сорок два жителя деревни Гаоцзя собрались у порога Ие.
Они смотрели на рисины размером с жернова, и их разум отказывался верить глазам. Наступила тишина.
— Это ведь тоже дар Великого Бога? — Первым нарушил молчание староста. — На земле такого риса не сыщешь.
Гао Ие кивнула:
— Небесный Достопочтенный подшутил надо мной. Специально наполнил дом рисом, чтобы меня завалило, когда я открою дверь.
— Эх, — вздохнул староста, — хотел бы я, чтобы он так шутил с нами каждый день.
Гао Чуу, глуповато улыбаясь, попытался поднять одну рисину. Она весила не меньше сотни цзиней, и он едва удерживал её, но выпускать не хотел:
— Как будем делить? Дадут ли каждой семье по десять таких зерен?
— А ну брось! — Прикрикнул староста. — Положи на место. Мы еще не знаем, даровал он это только Ие или всем нам. Если ты самовольно заберешь чужое и прогневаешь Божество, хочешь, чтобы тебя, как тех разбойников, в лепешку растерли?
Гао Чуу вздрогнул, его руки одеревенели, и рис с глухим стуком упал в пыль.
Староста повернулся к Ие и мягко произнес:
— Ие, ты добрая душа. Раз Великий Бог решил являться только тебе, то и говорить с ним должна ты. Прошу тебя, спроси его милость… не позволит ли он и нам, грешным, отведать этого небесного риса…
Договорить он не успел. Со стороны въезда в деревню раздался надменный, грубый голос:
— Эй, холопы из Гаоцзя! А ну выходите! Живо! Кончайте прикидываться дохляками в своих конурах. Когда собираетесь платить казенные налоги?
При этих звуках лица крестьян потемнели. Даже малые дети, охваченные ужасом, зажали рты ладонями, боясь издать хоть звук.
— Беда, — прошептал Гао Чуу. — Ямыньская стража пришла.
Староста среагировал мгновенно:
— Ие, Чуу, вы и остальные молодые – живо заталкивайте рис обратно в дом и заприте дверь! Я пойду встречу стражников. И помните: они ни в коем случае не должны увидеть, что спрятано в этой хижине!
Комментарии