Другая, с более степенным голосом, добавила: «Бедная сестрица Минчжу из Усадьбы Железной Груши! Она была близкой подругой Нань Синьлань. Услышав о такой беде, не стерпела – отправилась мстить. И вот уже несколько дней от нее нет никаких вестей. Если и она попала в лапы к этому подлецу Белой Хризантеме, страшно представить, что он с ней сделает».
«Наставница отправила нас с гор уничтожить этого разбойника. Если мы столкнемся с ним на пути, содрем с него шкуру и переломаем кости, чтобы он пожалел, что вообще родился на свет!»
Чем больше девушки говорили, тем сильнее распалялись, тем страшнее становились их обещания. Ван Чуна пробрал холод, и горячая вода уже не казалась такой приятной. Он быстро домылся и переоделся в новое платье ученого, но за еду не сел. Вместо этого достал купленные румяна и пудру. Когда-то, ради похода с седьмой бывшей девушкой на косплей-фестиваль, ему пришлось освоить азы великого азиатского искусства маскировки.
Сначала он изменил прическу: из воинского пучка превратил волосы в пучок ученого. Затем, поработав кистью, наложил тени, отчего его лицо стало казаться еще бледнее. Теперь он походил на хилого книжника, не знающего ни сна, ни отдыха. Хотя мастерство его было так себе, для здешнего мира оно было сродни божественному. Когда он закончил, его родная мать не узнала бы его.
Изначально он хотел загримироваться под одноглазого, но тут оказалось неудобно: сначала в гостиницу вошел человек с ясным, зорким взглядом, а выйдет одноглазый головорез – любой поймет, что дело нечисто. О бороде и загаре и говорить нечего – времени в обрез. Пришлось обойтись тем, что есть. Главное – чтобы хозяин вроде узнавал, а чужие – ни за что.
Он снова призвал силу и, сжав пальцы, растер в труху свою старую одежду, а обрывки спрятал под кроватью.
За целый день пути Ван Чун изрядно проголодался. Управившись со всеми делами, он уже собирался плотно поужинать, как вдруг за воротами двора раздался мягкий женский голос: «Господин, вы здесь?»
Собрав волю в кулак, он рявкнул: «Я – человек честный и порядочный! Прошу вас, госпожа, ступайте своей дорогой!»
В ответ послышался легкий смех, и несколько женских фигур, словно бабочки, вспорхнули над оградой и приземлились во дворе. Они были одна краше другой, настоящие небожительницы, сошедшие на землю.
Ван Чун изобразил испуг и закричал: «Ах вы демоны горные! Приняли человеческий облик и явились похищать добрых молодцев?! Знайте: я всю жизнь корплю над книгами, и в груди моей живет несокрушимая праведная ци! Близко не подходите!»
Девушки покатились со смеху. Одна из них, высокая, с острыми, расходящимися к вискам бровями и по-особенному мужественной статью, сказала: «Мы не духи и не демоны. Мы – последовательницы учения с горы Цинчэн. И пришли лишь затем, чтобы задать тебе несколько вопросов».
Самая младшая, лет тринадцати-четырнадцати, в розовом платье, заявила: «Вторая сестрица, этот хрупкий господин совсем не похож на разбойника!»
Ван Чун сделал вид, что его оскорбили до глубины души: «Я – человек благородный, начитанный! Как вы смеете называть меня похотливым разбойником?! Это бесчестие! Сущее бесчестие!»
Та, с острыми бровями, – Вторая сестрица – мягко улыбнулась и промолвила с неожиданной нежностью: «Мы выполняем приказ наставницы – ищем похотливого разбойника по прозвищу Белая Хризантема. Если вы – не он, то мы, сестры, приносим вам свои извинения».
Ван Чун воскликнул: «Разумеется, не он! И не смейте больше порочить мое доброе имя! И слушать ничего не желаю!»
Девушка в розовом лукаво прищурилась: «Вы говорите, что вы книжник? Тогда позвольте проверить. Если вы прямо сейчас, к нашему приходу, сочините стихотворение – мы поверим, что вы не разбойник, и собственноручно подадим вам чай с извинениями».
Ван Чун, надувшись для вида, лихорадочно соображал: какое бы стихотворение здесь подошло, чтобы списать?
Мозг у него работал быстро, и он продекламировал:
«В третий день третьей луны небо ясно с утра…
В сад через стену проникло много красавиц. Взгляни!
Спокойны, нежны, благородны – истинно хороши…
Кожа нежна, кость ровна, стройны и легки они.
Парчовые платья сияют посреди весеннего дня…
Золотом шиты павлины, серебром – цилини.
Что у них на голове? Изумрудные шпильки блестят у висков.
Что у них за спиной? Жемчуга прижимают подол платья, он сидит как влитой».
Задумавшись на миг, он добавил еще: «Гора Девяти Духов Великой Таинственности, обитель Куньлуня. Там город в тысячу ли, двенадцать яшмовых башен, чертоги из яшмы, залы света, девятиярусные покои, покои из алой и лазурной яшмы. Слева – Яшмовый пруд, справа – Изумрудные воды, и живут там небесные девы, рожденные из ледников, парящие в вышине вершины Инь, чей удел – Запад…»
Девушки смотрели на этого человека – с виду взбешенного, а изрекающего стихи, словно слетевшие с небес, неведомые, но прекрасные по форме. Только вот… все они обрывались на полуслове.
Самая младшая, в розовом, простодушно спросила: «Стихи у вас, господин, и вправду дивные, но почему они не закончены?»
Ван Чун с досадой ответил: «Стихи – это занятие для благородных мужей. Можно ли слагать их в такой обстановке? Я и так набросал пару строк, лишь бы вам угодить».
«Теперь вы убедились, что я – человек книжный?»
«Уж этому-то разбойнику никогда не снизойти до такой словесной высоты».
Девушки переглянулись, и в глазах их застыла вера. Они узнали от хозяина, что в соседнем дворе остановился одинокий мужчина, и пришли проверить, не он ли разыскиваемый. Они были воспитанницами школы Цинчэн. Их наставница, Красный Рукав, до того как постричься в монахини, была одной из самых славных поэтесс Поднебесной, а потому и ученицы ее разбирались и в военном, и в литературном искусстве. Особенно Вторая сестрица, Цзыцин Юйнюй Чу Цюцзы, знавшая толк в стихах. Она славилась своим талантом на всю страну: однажды на реке Лицзян она одолела в поэтическом состязании несколько десятков прославленных книжников. Стихи, «сочиненные» Ван Чуном, они тотчас оценили – и были покорены. А уж как он заявил, что набросал их наспех, впопыхах… Это было вообще нечто!
Чу Цюцзы вместе с сестрами отвесила церемонный поклон и мягко промолвила: «Чу Цюцзы с горы Цинчэн вместе с сестрами приносит вам свои извинения».
Ван Чун мысленно вытер пот со лба, но важно ответил: «Не нужно извинений. Просто удалитесь».
Однако Чу Цюцзы не ушла. Щеки ее слегка порозовели, и она спросила: «Ваши стихи, господин, поистине высокого полета. Не соблаговолите ли вы закончить их когда-нибудь, чтобы мы, сестры, услышали их полностью?»
Ван Чун усмехнулся: «Нет настроения – нет и продолжения».
Помолчав, он добавил: «Впрочем, есть у меня одно законченное. Могу подарить его вам».
«Легкий шелк, веер из белых орхидей…
Тонкая талия, яшмовый пояс, пляска – небесная ткань.
Кажется, фея через стену перелетела…
Но обернется – и облик её – как у чудища лесного!»
Произнеся это, Ван Чун взмахнул рукавом, развернулся и ушел в дом, заперев за собой дверь. «Вот дурак, – ругал он себя. – …Зачем было так язвить в конце? Ведь уже почти выкрутился! Если эти девицы разозлятся, придется драться».
Младшая, в розовом, услышав первые две строки, замечталась, но, дойдя до «облик её – как у чудища лесного», фыркнула и рассмеялась, а затем, поняв, что это насмешка над ними, обиженно воскликнула: «Этот кислый книжник еще и обозвал нас чудищами лесными!»
Чу Цюцзы, однако, не разгневалась. Она задумчиво посмотрела на закрытую дверь и сказала: «Пойдемте. Не будем ему надоедать».
Сестры на этот раз не полезли через стену, а открыли калитку и чинно вышли, словно стайка фей, нагулявшихся в саду.
Ван Чун подождал еще немного, подглядел в щель, убедился, что никто не явился требовать ответа, и с облегчением выдохнул. Он лег в постель, но долго ворочался, думая о своих боевых техниках.
… Ван Чун: Жаба, скажи прямо, что я – не разбойник?
… Чу Цюцзы: У Сян-вана есть мечта, у феи – чувства, мое сердце тронуто…
Комментарии