Ли Циган без лишних слов вывалил перед Хань Ханем стопку рукописей Фан Синхэ.
— Читай.
Сверху лежал тот самый текст – «Еще один день страстного желания повзрослеть».
Поначалу Хань Хань листал с осторожностью, но чем дальше, тем спокойнее и увереннее становился.
Он дочитал до конца и хмыкнул:
— И это всё?
Лицо юного гонщика пылало уверенностью, брови взлетели высоко, и он развалился на стуле, с шумом встряхивая листы.
— Текст и правда гладкий, но что в нём особенного? Этакая школьная пастораль – по возрасту ему подходит, но я такие штуки ещё в пятом классе писать перестал…
— Не торопись.
Ли Циган усмехнулся – в улыбке его было что-то странное – и жестом велел продолжать.
— Это всего лишь эссе, он там и трети души не оставил. Ты лучше другое посмотри.
— Ха!
Хань Хань скривил губы, отложил «Повзрослеть» в сторону и взял следующий лист.
Увидев название, он сбросил небрежную мину – лицо его сделалось серьёзным.
Это была тема второго тура: «Знать, но не подчиняться – моя судьба должна быть моей, а не волей небес – размышления при взгляде на надкушенное яблоко».
С точки зрения литературного чутья, мастер памфлета не обязательно напишет хороший роман или эссе, но базовое понимание и чувствительность к слову у них общие.
Хань Хань, конечно, ощутил всю ширь и мощь, что били с этого листа.
Он сам не заметил, как выпрямился, подобрался и принялся читать внимательнее.
В комнате повисла тишина.
Дойдя до последней страницы, прочитав последнее слово, Хань Хань долго молчал, потом вдруг провел ладонью по лицу.
Ли Циган хитро прищурился:
— Ну как? Такое чувство, будто нашёл родственную душу средь гор и вод?
— Сойдёт.
Хань Хань поджал губы – он признавал только наполовину.
— Дай мне ту же тему – я бы тоже написал.
Сказал он так, но голос звучал тише, а взгляд утратил прежнюю уверенность.
Смогу ли я написать так же хорошо?
Хань Хань не был уверен. В душе он думал, что, наверное, да, но твёрдой почвы под ногами не чувствовал. Та высота, что брал Синхэ, казалась ему запредельной.
Так что это было не намеренное бахвальство – скорее подсознательное: «Ну, я бы, наверное, тоже смог».
— Я верю, что ты бы справился, — поддакнул Ли Циган, но тут же сменил тон:
— Однако «Взгляд на человека из чаши» действительно уступает «Знать, но не подчиняться». Разница в масштабе очевидна. Твое творчество слишком завязано на «Основном инстинкте».
Хань Хань с раздражением откинул назад длинные волосы, хотел возразить, но вместо этого лишь тяжело выдохнул.
Он был человеком гордым и не желал спорить на пустом месте.
— Ладно, посмотрим ещё, — пробормотал он, отложил в сторону «Знать, но не подчиняться» и взял следующую рукопись. На этот раз это была «Чертова молодость летит к чертям».
Прежде чем начать читать, он придвинул стул ближе к столу, перестал разваливаться, а напротив – положил локти на стол и уткнулся в бумагу.
Волосы до плеч рассыпались, скрывая лицо, и только нахмуренный лоб оставался на виду у Ли Цигана.
Старина Ли незаметно улыбнулся и неторопливо закурил сигарету.
Будучи старым другом Хань Жэньцзюня, он считал своим долгом направить юного Ханя на верный путь. А метод…
Что ж, вот он.
Прошло немного времени. Хань Хань, читая слово за словом, добрался до конца вступления – и вдруг почувствовал острую, почти физическую боль. Он с силой взъерошил волосы.
«Чёрт, брат, да ты никого не щадишь…»
Вся «Юность» была об одном – об угождении.
Уже в первой строке автор называет себя «стариком», сваливает в одну кучу и поколение 80-х, и писателей «школы боли», называя их импотентами. От текста веяло дикой, ошеломляющей дерзостью.
Чем дальше, тем больше – текст наливался яростью, становился всё опаснее.
А финал… Финал Фан Синхэ обрушился, как гром среди ясного неба, и Хань Ханя затрясло так, что он онемел всем телом.
Такое чувство, будто тебя переехал грузовик, и ты не можешь вздохнуть.
— Твою мать!
Младший Хань хлопнул ладонью по столу и вскочил, глядя ошарашенно:
— Как он вообще посмел так написать?!
— А вот посмел, — развёл руками Ли Циган. — И выговорился он от души, а мне теперь сидеть, как на иголках, и ставить ему высокий балл.
Честно говоря, Хань Хань тоже чувствовал себя как на иголках.
Разве можно тут усидеть?
Он вскочил, подошёл быстрым шагом к окну и, опёршись руками на подоконник, уставился вдаль.
Стул, который он отшвырнул, с визгом проехался по полу.
Ли Циган молчал. Не критиковал, не проявлял интереса – просто продолжал с удовольствием курить.
А потрясённый молодой господин Хань, глубоко вздыхая, наконец-то справился с эмоциями, повернулся и, прислонившись к подоконнику, принялся молча читать последнюю статью.
«Секс, насилие и ложь».
Следующие десять минут в комнате стояла оглушающая тишина.
Прочитав последнее слово, молодой господин Хань опустил голову, прикусил подбородок, долго стоял неподвижно и лишь спустя время пришёл в себя – на лице его были горечь и растерянность.
«Я не ровня ему».
Четыре простых слова застряли в горле, вертелись на языке, но выговорить их было невозможно.
Стыд, неуверенность, смятение, досада…
Неведомые доселе эмоции раз за разом сотрясали его смущённую душу.
Ли Циган поднялся, подошёл, забрал у него рукописи, аккуратно сложил их вместе и, во второй раз за день обняв юношу за плечи, негромко сказал:
— Пошли домой.
Хань Хань, сам не свой, спустился вниз, сам не свой сел в машину, сам не свой вернулся домой и заперся в своей комнате.
Он лёг на кровать и уставился в потолок. Бунтарь-подросток, не желавший признавать ни небо, ни землю, впервые в жизни прочувствовал, что такое придавленность талантом и удар дикой, необузданной силы.
Гордость в нём осталась, но уверенность пошатнулась.
«Это ж надо быть таким монстром?»
«В сравнении с ним я, наверное… слишком слабый, слишком жеманный, слишком неустойчивый?»
Размышления, начавшись, уже не могли остановиться.
В полузабытьи Хань Хань вдруг осознал, что и сам сейчас – всего лишь избалованный ребёнок, погрязший в пубертатных терзаниях.
В голову хлынули строки из «Юности» – очень новаторские, очень яркие. Он с досадой дал себе пощёчину и, колотя кулаком по кровати, выругался:
— Чёрт!
— Вот же придурок, сам нарвался, сам себя и заставил слушать!
Но, несмотря на сожаление, он всё же заставил себя подняться, сесть за письменный стол и начать писать подражание той самой «Юности».
Это не капитуляция и не слабость. Это – загоревшаяся охота, чувство родственной души.
Статья и правда была написана интересно. Я не хочу учиться, я тем более не стремлюсь вникать, я просто… просто… э-э… просто ценю.
С легкостью убедив сам себя, мятежный подросток, понурившись, начал разбирать чужой текст, растеряв всю свою былую гордость.
…
Фан Синхэ не знал, что его почтенный старший брат дошел до такого помутнения рассудка.
Он сам был довольно занят – притворялся крутым.
В глазах других участников Фан Синхэ вёл себя возмутительно: он не только наотрез отказался от свалившегося с неба подарка, но и сделал это с поразительной, невозмутимой лёгкостью.
— Сейчас, думаю, не самое подходящее время мечтать о поступлении в университет. Мне всего тринадцать, и я добился лишь такого крошечного, ничтожного успеха.
Король красоты был само спокойствие и сдержанность – ни следа наглости. Но эта его лёгкая, небрежная манера была наглее любой наглости.
— Благодарю вас за заботу, но, к сожалению, я совсем не горю желанием поступать на филологический, даже если он и будет от самого Пекинского университета.
Учитель У и Чэнь Сыхэ переглянулись и одновременно покачали головами, криво усмехаясь.
Ну вот, маленький наглец в один момент перечеркнул оба предложения. Ведь литературный приём – это только филфак, других вариантов не было.
— Ничего, не будем спешить, — решил старина У отложить разговор на потом и быстро сменил тему:
— Ты пока учись в школе хорошо, а там через пару лет посмотрим. Ситуация постоянно меняется!
Фан Синхэ кивнул и, попрощавшись, сказал:
— Тогда я пойду. Ещё раз спасибо.
Старина У и старина Чэнь проводили его взглядом, пока тот шёл к Чэнь Данье. Они стояли, подбоченившись, и дружно вздохнули:
— Эх!
«Я всей душой к тебе, ясная луна, а ты высока и холодна, на меня и не смотришь».
Кто сможет понять эту муку?
Чэнь Данья, во всяком случае, не могла. Она лишь осторожно спросила:
— Тебе не нравится Пекинский?
Фан Синхэ покачал головой:
— Дело в специальности, а не в университете.
— Понятно.
Госпожа Чэнь, понявшая лишь наполовину, не стала продолжать. Она перешла к делу:
— Сяо Фан, наш корреспондент хотел бы взять у тебя интервью. Удобно?
— Конечно, — легко согласился Фан Синхэ. — Хотя я не думаю, что в интервью сейчас есть какой-то смысл.
Услышав это, журналист рассмеялся:
— Чэнь главный редактор говорила, что ты очень зрелый – вижу, не соврала. Я Ван Тун, корреспондент «Синьминь ваньбао». Может, найдём местечко и не спеша побеседуем?
— Тогда пойдёмте в мою комнату.
Фан Синхэ повернулся и повёл их. Чэнь Данья и Ван Тун шли позади, негромко переговариваясь.
— Вообще-то сейчас интервью большой пользы не принесёт. Может, придержишь материал до «Ростков»?
— Побеседуем пока. Даже если как черновик – я должен собрать материал лучше других. Всё-таки ты за своего хлопочешь, сестричка Чэнь!
Чэнь Данья осталась довольна и улыбнулась:
— Если в июне понадобится, я помогу тебе с заявкой. Твоё от тебя не уйдёт.
Фан Синхэ неожиданно вклинился:
— А что случится в июне?
— Вот же проныра!
Чэнь Данья шутливо его обругала, но тут же объяснила:
— Чэнь Цзяюн получил гарантию поступления в Пекинский. Теперь ждём уведомления о зачислении. Как только всё решится – сразу выйдут соответствующие статьи. Примерно в середине-конце июня.
Фан Синхэ мгновенно понял: учёные и журналисты и правда подготовились всерьёз – «Новой концепцией» хотят поднять новую волну в изучении языка и литературы.
Он искренне вздохнул:
— Попутный ветер в паруса – и ввысь, к облакам. Вот она, пульсация времени.
Ещё раз благодарю всех учителей за то, что вы вкладываете силы и душу в школьную словесность. Вы дали мне увидеть, что в сегодняшней литературе ещё есть кость, есть голос, есть дело.
Мне, наверное, не пристало так говорить, но я искренне проникся к вам большим уважением.
Глаза Ван Туна засияли:
— Какая широта! Какая высота мысли!
А вот Чэнь Данья не удовлетворилась:
— Всего лишь «большим»?
Фан Синхэ, усмехаясь, стоял на своём:
— Три части – уже немало. Пять – только для сестрички Чэнь. Сердце у меня, знаете ли, высоко.
— Малой, а туда же!
Чэнь Данья фыркнула от смеха, было видно – она ужасно рада.
Но о себе она и не заикнулась, сказала лишь:
— Учителя, узнав твоё мнение, думаю, тоже порадуются. Когда ты войдёшь в мир литературы, сможешь с ними побольше общаться. Они все читали твои работы, ты произвёл на них впечатление.
Фан Синхэ ответил шуткой:
— Вы не сказали – «хорошее» или «плохое» впечатление? Думаю, чаще плохое.
— Ох, и ребёнок же ты!
Чэнь Данья не могла сдержать смеха. Потом она вздохнула:
— С такой-то красной головой – чего ты ждёшь от старых консерваторов? Чтоб обожали?
Ван Тун улыбнулась, смягчая:
— Да нет, я слышала по большей части похвалу в адрес Сяо Фана. За исключением, пожалуй, пары человек.
— Статьи-то хороши!
Чэнь Данья, начав хвалить, уже не могла остановиться. Она прямо светилась:
— На конкурсе сочинений ценят талант! Сяо Фан пишет – загляденье! Все, кто читал, в восторге. Ректор Фуданьского университета, как только увидел его работу, хотел сразу взять его к себе. А потом посмотрел на возраст – слишком мал, ну и отступился…
Ван Тун тут же запомнила эту фразу. Она даже подумала, что её можно сделать заголовком интервью.
Какой отличный повод для шума!
И тут же её кольнуло любопытство: насколько же хороши те статьи, если от них все без ума?
Захотелось спросить:
— У тебя остались черновики тех статей? Я бы взглянула.
Фан Синхэ покачал головой:
— Нет. Черновики первого тура остались дома, а листы второго тура запрещено выносить.
Чэнь Данья тут же решительно отказала за него:
— До выхода сборника – секрет. Ты, Ван, подожди, пока сборник выйдет, и спокойно почитай. Тогда и впечатление будет сильнее.
— Ладно, ничего не поделаешь.
Ван Тун испытала разочарование, но делать было нечего. Она продолжила интервью:
— Сяо Фан, вернёмся к прежней теме. Расскажи, что ты думаешь о конкурсе «Новая концепция»?
Фан Синхэ помедлил и заговорил медленно:
— Замысел хорош, процесс хорош, а результат – не обязательно. Но в любом случае это была попытка влиятельная, значимая и новаторская. Как один из тех, кто пожал плоды, я навсегда сохраню благодарность за этот опыт участия.
— Ух ты, ты говоришь такие вещи…
Ван Тун непроизвольно ахнула, запнулась, не зная, какие слова подобрать.
И наконец выдавила из себя совсем бледное:
— Ты самый глубокий юноша из всех, кого я встречала.
— Вот именно!
Чэнь Данья светилась от гордости – так, будто Фан Синхэ был её родным сыном или зятем.
— Ты не смотри, что Сяо Фан с виду хулиган, а голове у него полно мыслей!
Всё интервью и строилось на этом, и в итоге это подтвердилось. Сформировалась рукопись, которую Ван Тун не терпелось отправить.
Но ещё нельзя было. Придётся потерпеть – до того самого ветра.
Комментарии