Вечером Фан Синхэ уже собрался было в столовую, чтобы в последний раз поесть бесплатно, когда Чэнь Данья силком потащила его на прощальный ужин редакции «Ростков».
— Ты один в Шанхае, как же тётя не накормит тебя как следует? Пойдём, не стесняйся.
Ну, ладно. Можно и пойти.
В ресторане он огляделся – за столом только он один из учеников. Старшего товарища не было.
Из учителей тоже пришли не все – собралось человек двенадцать-тринадцать.
Единственным, кого Фан Синхэ знал лично, был Юй Хуа – с его нахальной улыбочкой, такой родной.
Были тут и те, о ком поколение Z и слыхом не слыхивало: Ван Мэн, Е Синь, молодой господин Хань, Юань…
Впрочем, он вообще никого толком не знал.
Чтобы не ляпнуть чего лишнего, он прикинулся деревянной рыбой – стукнут – ответит, не стукнут – молчит.
Все знали о положении Фан Синхэ, поэтому решили, что парень просто бунтарь по духу, а на деле – застенчивый и скромный.
Пока Юй Хуа не похвалил его:
— Фан Синхэ, твои тексты – просто чудо! Как у тебя так получается? Реально круто!
Тут только Фан Синхэ впервые улыбнулся:
— Спасибо, учитель Юй Хуа. Ваши вещи тоже прекрасны. Мне очень нравятся ваши «Красный гаолян», «Винный край», «Большая грудь и широкий зад»…
За столом вдруг наступила тишина. Все застыли с ошарашенным видом. А когда до них дошло – грянул взрыв хохота.
— Чёрт! Я буду пить с тобой на равных! — Юй Хуа пересел к нему, обнял за шею и заорал, пугая парня:
— Сегодня из нас двоих выживет только один!
— Идёт.
Фан Синхэ поставил перед собой две стопки и спокойно потянулся за бутылкой:
— Я могу выпить максимум два цзиня, так что всю норму отдаю вам.
— Ско-олько?!
Юй Хуа испуганно попятился, выхватил бутылку и прижал её к груди:
— Да шучу я, не понимаешь, что ли? С чего бы мне пить с ребёнком!
— Ха-ха-ха-ха-ха…
Все принялись хлопать себя по коленям и наперебой подкалывать Юй Хуа. Но он не обижался, нёс какую-то чушь про то, что писатель, который отказывается от выпивки – не жулик, и тому подобное. Атмосфера царила просто замечательная.
После этого случая они взглянули на Фан Синхэ по-новому – парень и правда диковат. За вежливой внешностью скрывается сердце, которое не боится трудностей и не прячется.
Тут разговор снова вернулся к его сочинениям, а от них перекинулся на семейные дела и прочее.
— Да всё это ерунда, ничего нового, — легкомысленно отмахнулся Фан Синхэ от сочувствия, но критику и обсуждения своей статьи принимал охотно.
Встреча писателей – сами знаете: любят поговорить погромче и позадирать друг друга.
Большинство сегодняшних гостей умели обсуждать суть. Только пара человек пытались корчить из себя старейшин и смотрели свысока.
Фан Синхэ понимал, кто есть кто, и умел терпеть.
Но вот учитель Ван Мэн спросил:
— Почему ты так хорошо знаешь даосские тексты?
Фан Синхэ опустил палочки для еды, взял что-то со стола и провёл перед собой черту.
И изложил свои мысли так…
— Лично я считаю, что современные китайские литераторы, когда дойдут до конца своего пути, скорее вернутся к Дао, нежели к жу.
— Предел учения жу на сегодняшний день – это либо знаменитые «Четыре изречения» Чжан Цзая, либо «единство знания и действия» Ван Янмина. Первые направлены вовне, на воздействие на мир, второе – вовнутрь, на самосовершенствование. И то, и другое – грандиозно и велико. Но, боюсь, это не соответствует грядущим формам развития.
— В следующем веке мир будет меняться невероятно быстро. Быстрее, чем каждая страна сможет успеть за этой волной. Важность естественных наук, IT, исследований резко возрастёт. Будущее за технарями, литераторы больше не будут им двигать.
— Раз политика больше не арена для литераторов, а лишь внутреннее самосовершенствование слишком пассивно, то нашему поколению неминуемо придётся столкнуться с неловкой ситуацией: «вроде бы уже имеешь какое-то влияние, но никак не можешь определить свою роль».
— Важна ли литература по-прежнему? Да, важна. Но она должна уступить место развитию.
— А когда развитие достигнет определённого уровня и возникнет потребность в духовном удовлетворении, сможет ли литература победить кино, телевидение, игры и музыку? Тоже большой вопрос.
— Таково время. Что может отдельный человек?
— Поэтому наше поколение литераторов обречено быть нецельными и обречено на растерянность. И вот тут даосизм очень кстати.
— Свобода и непринуждённость, лавирование между мирским и отрешённым. Можно одновременно стремиться к истине и искать реализацию личных ценностей в пыльном мире, а можно и уйти в иллюзию, возводя к коренному духу китайской нации.
— Жу – это несвобода, педантичность. Дао – истинная натура, размах. В том более свободном и более романтичном будущем разум будет стоять прежде слова, а Дао – над жу. Я в этом глубоко убеждён.
— Поэтому я больше люблю «Дао дэ цзин», а не «Лунь юй».
— И я не считаю, что буду традиционным китайским литератором. В новом поколении, боюсь, традиционных литераторов больше не будет.
После того, как его голос стих, за столом надолго воцарилась мёртвая тишина.
Юй Хуа широко распахнул глаза и, неестественно вывернув шею, уставился на Фан Синхэ.
Чэнь Данья скрестила руки и легонько погладила выступившие на коже мурашки.
Учительница Те Нин и учитель Шаоюань переглянулись, так и не закрыв рта.
Ли Циган вертел в руках очки, дрожа, протирая их снова и снова.
Потрясающе?
Да. Но не настолько, чтобы нельзя было возразить.
Однако, когда такое проницательное суждение оказывается в устах мальчишки, которому нет и четырнадцати…
Никто не мог описать потрясение, охватившее их души. Даже эти великие писатели, искусно владевшие словом.
— Сяо Фан, ты… — Ван Мэн прищёлкнул языком и не закончил фразу.
— Чёрт… — бормотнул Е Чжаоянь. Кроме ругательства, все остальные слова утонули в тишине.
А главный редактор «Ростков» Чжао Чантянь думал о гораздо более глубоком: «Ты ищешь Дао, мы совершенствуем письмо. Неужели это намёк, что мы не идём по одному пути?»
Он прищурился, разглядывая Фан Синхэ, но ничего не смог прочесть на его лице.
Тут Ван Яли бесцеремонно взъерошила его волосы и радостно воскликнула:
— Не зря ты мой братик! Какой молодец, сестру порадовал!
Атмосфера за столом постепенно начала разряжаться.
Затем, зацепившись за тему Дао и жу, они спорили почти два часа, раскрасневшись до корней волос.
Одни считали, что даосские принципы действительно хороши, другие настаивали, что основы учения жу всё ещё имеют положительное значение.
Отношение к развитию литературы было в целом пессимистичным, но с каким-то смутным налётом надежды.
Фан Синхэ больше не участвовал. Он уткнулся в еду и питьё – сегодняшняя хуайянская кухня была изумительно свежей. Самая вкусная еда с момента его возрождения.
Около половины десятого разошлись. Все оставили Фан Синхэ свои контакты.
У них была вторая смена – караоке.
Юй Хуа всё не отпускал Фан Синхэ, но тот отказывался идти. Попрощался и пошёл собирать вещи.
Чэнь Данья проводила его до гостиницы. На прощание она серьёзно сказала:
— Упорно учись, упорно пиши. Не дай своему таланту пропасть. Если понадобится помощь – обязательно звони мне.
Фан Синхэ с благодарностью обнял эту добрую тётю, так похожую на мать, и тихо ответил:
— Обязательно. Очень рад знакомству, тётя Чэнь.
А Чэнь Данья сказала:
— Я ещё больше рада, что смогла разглядеть тебя через этот конкурс.
Фан Синхэ улыбнулся, махнул рукой и, повернувшись, поднялся наверх.
А в одном ультрамодном караоке-клубе Ван Мэн изрёк:
— Фан Синхэ обязательно станет выдающимся человеком.
— Да ну! — Юй Хуа закатил глаза. — Он уже сейчас настолько выдающийся, что дальше некуда!
Чэнь Сыхэ глубоко вздохнул:
— Он не из нашего поколения. И не из поколения ровесников. Он – из будущего.
Ван Яли всё ещё пребывала в возбуждении, которое никак не угасало.
Она воскликнула:
— А я теперь ещё больше жду его роман! Чувствую, это будет нечто совершенно неожиданное! Не обязательно гениальное, но обязательно особенное!
Все сочли это предположение очень правдоподобным и даже поспорили, угадывая возможные направления.
Группа больших авторов, элитных литераторов, так увлечённо обсуждает мальчишку. Редкость необычайная.
Но сами они не находили в этом ничего странного. Потому что есть люди – стоит с ними перекинуться парой слов, провести несколько минут – и дух их необыкновенности намертво врезается в память, долго не отпуская.
Комментарии