На следующий день, 30 июня, Фан Синхэ перекинул через плечо рюкзак, взял ручку и бумагу и снова отправился в путь.
Пока студенты ещё не разъехались на каникулы, он потратил чуть больше дня, с грохотом трясясь в зелёном пассажирском поезде[3] до столицы, а затем, с помощью Ван Яли, в «Жэньи»[4] встретился с Фэн Юаньчжэном.
— Я знаю тебя, Сяо Фан. Ты пришёл ко мне из-за…
В то время Фэн Юаньчжэн ещё не сыграл ту роль, что стала кошмаром детства для целого поколения, но уже далеко продвинулся в актёрском мастерстве.
Он был страстно увлечён искусством, но не был оторван от жизни – услышав от Ван Яли, кто стоит перед ним, он, конечно, знал, что этот юноша – один из двух самых популярных гениальных писателей этого года.
Ван Яли стояла рядом и тоже ничего не понимала.
Фан Синхэ ответил очень серьёзно:
— Учитель Фэн, я очень интересуюсь актёрским искусством. Я хотел бы стать вашим учеником и изучать актёрский тренинг Гротовского.
— О? — Фэн Юаньчжэн был крайне удивлён. — Ты знаешь о Гротовском?
— Кое-что знаю.
Фан Синхэ кивнул и объяснил:
— Я собираюсь учиться актёрскому мастерству, прочитал много книг по этой теме и проявил огромный интерес к методу Гротовского.
Фэн Юаньчжэн оживился и сам пригласил его поговорить подробнее:
— Пойдём, найдём тихое местечко, спокойно всё обсудим.
Они взяли небольшой отдельный кабинет в чайной напротив «Жэньи» и начали глубокий разговор.
— То, что ты хочешь учиться актёрскому мастерству, меня не удивляет. Я тоже когда-то пришёл к этому искусству из-за довольно поверхностных причин, но потом влюбился в него глубоко и страстно.
Фэн Юаньчжэн пристально изучал Фан Синхэ, в его взгляде читался очевидный анализ.
— Но меня очень удивляет, что из всех систем ты выбрал именно Гротовского. Можешь объяснить почему?
Фан Синхэ собрался ответить, но Фэн Юаньчжэн добавил:
— Говори, что думаешь на самом деле. Это будет первым испытанием.
Несмотря на это, Фан Синхэ не нужно было раздумывать – он ответил сразу.
— Насколько я понимаю, система Станиславского больше внимания уделяет тексту, мимике, чувству реальности, вере в предлагаемые обстоятельства и относительно меньше – телу. Но Гротовский – наоборот, его тренинг в большей степени нацелен на развитие тела.
— Хотя оба придают значение переживанию, между ними есть явная разница.
— Гротовский использует экстремальный тренинг для достижения предельного духовного опыта, и поэтому я лично считаю, что метод Гротовского лучше раскрывает потенциал актёра, позволяя нам получить более мощную взрывную энергию в игре.
— У меня есть, как мне кажется, простоватая мысль: Станиславский и Гротовский имеют фундаментальное единство, они не противоречат, а, наоборот, дополняют друг друга.
— Я хочу стать актёром высшего класса, поэтому смею надеяться соединить Восток и Запад. Системе Станиславского можно учиться в любое время, но метод Гротовского в нашей стране знаете только вы, поэтому я уже сейчас, не в силах ждать, пришёл к вам, чтобы начать обучение по Гротовскому раньше.
— Отлично! Замечательно!
Фэн Юаньчжэн смотрел очень внимательно – он не вслушивался в слова, а скорее наблюдал за выражением лица юноши.
Результат его полностью удовлетворил, радость прорвалась наружу.
— Твоё суждение о единстве обеих систем очень проницательно. Хотя отечественные учёные неохотно это признают, система Станиславского действительно открытая, незавершённая система. Последователи на его основе впитали и дополнили очень многое.
Сказав это, лицо Фэн Юаньчжэна омрачила лёгкая тень грусти и даже некоторой досады.
— Наши театральные вузы до сих пор цепляются за ранние теории Станиславского и никак не хотят отпускать. Сейчас они всё больше уходят в сторону: теория застряла, а преподавание актёрского мастерства – то через пень-колоду, то как бог на душу положит.
— Кричат о «школе переживания», а преподают «школу представления» – сами не знают, чего хотят, используют всё, что работает.
— Я не говорю, что практичность – это плохо. Главное – чтобы был результат, а каким методом – неважно. Но когда твоя теория расходится с твоей практикой, на самом деле очень трудно сыграть наилучшим образом, весь ты становишься ремесленником…
— Ладно, не будем о других. Твоё понимание очень хорошее, глубже, чем у 90% студентов актёрских факультетов. Я готов тебя учить.
Фэн Юаньчжэн был более чем доволен Фан Синхэ. В четырнадцать лет сказать такое – да кто же он, если не гений?
Особенно фраза про «взрывную энергию игры» – она попала прямо в его сердце, и от одного воспоминания о ней становилось радостно.
— Вы не разочаруетесь во мне, учитель Фэн.
Фан Синхэ слегка приподнял бровь – от него повеяло какой-то дерзостью, но дерзостью без наглости. Он встал и почтительно поклонился, исполнив редко встречающийся даосский ритуальный покой со сложенными ладонями.
Фэн Юаньчжэн был страшно заинтригован:
— Ого? Где ты этому научился?
— На зимних каникулах я занимался боевыми искусствами в даосской школе боевых искусств на горе Уданшань. Этому меня научили наставники.
— Ого, да у тебя широкий кругозор. — Глаза Фэн Юаньчжэна загорелись. — Но занятия боевыми искусствами – это хорошо. Они эффективно развивают контроль над телом, что в будущем сэкономит нам много времени на тренировках.
Новый учитель молчал, и Фан Синхэ пришлось спросить самому:
— Учитель, как быть с платой за обучение?
— Какая ещё плата!
Фэн Юаньчжэн недовольно махнул рукой, выражая неудовольствие:
— Когда я учился в Германии, мой учитель даже оплачивал мне расходы на жизнь. У меня сейчас скромные возможности, но прокормить и приютить тебя – вполне.
— Нет, учитель Фэн. — Наконец заговорила Ван Яли. — Давайте я возьму на себя заботу о быте Сяо Фана, иначе вам будет слишком хлопотно.
Однако Фан Синхэ отказался и от этого.
— Я буду жить в гостинице напротив «Жэньи», так удобнее.
Видя такую ярко выраженную гордость, они в конце концов не стали настаивать, но Ван Яли всё же устроила угощение – повела их обоих в «Дунлайшунь» есть баранину, сваренную в медном самоваре[5].
Во время обеда произошёл один особенно забавный случай: девушка за соседним столиком сразу узнала Фан Синхэ, хотя он уже перекрасил волосы обратно в чёрный.
Девушка ахнула и потом смотрела на Фан Синхэ снова и снова, снова и снова… но боялась подойти.
В конце концов Фан Синхэ сам улыбнулся ей:
— Автограф хотите?
— А? — Девушка от неожиданности остолбенела, и только через мгновение принялась энергично кивать:
— Ага! Да-да-да!
Вся дрожала – ну надо же, до чего дошло.
Девушка была явно старше Фан Синхэ, лет пятнадцати-шестнадцати, а её родители за соседним столиком, одетые со вкусом и с аристократичными манерами, походили на одних из первых богачей страны.
Наверное, это и правда была судьба: то, что она достала из рюкзака, оказалось майским номером «Ростков», на обложке которого спокойная строптивость Фан Синхэ разительно контрастировала с его нынешней мягкостью.
Фан Синхэ взял её паркеровскую ручку и просто спросил:
— Имя?
— А? А! Вань Баобао! Те же иероглифы, что в слове «малыш»…
Девушка почему-то смутилась. Фан Синхэ показалось, что имя знакомое, но он не стал задумываться и старательно вывел первый в своей жизни персональный автограф для постороннего.
«Вань Баобао:
Пусть тысячи огней расцветут твоей душой, и ты станешь сокровищем. Желаю тебе свободы духа и благородства воли – живи, как самая лучшая версия себя. – …Фан Синхэ».
Когда он отложил ручку, девушка, казалось, была готова грохнуться в обморок. Она зажала рот рукой, покраснела до корней волос – и боялась дышать, чтобы не закричать.
— Готово.
Фан Синхэ вернул ей журнал и ручку, улыбнувшись:
— Возвращайтесь к ужину, спасибо за поддержку.
Девушка, словно потеряв душу, вернулась на своё место и до конца обеда почти не прикасалась к еде, только украдкой поглядывала на Фан Синхэ.
Ван Яли пошутила:
— Ну и обаяние у моего братца!
А Фэн Юаньчжэн вздохнул:
— Будущее твоё актёрское амплуа… будет узким – просто глазу не за что зацепиться. Ладно, готовься к трудностям. Смотри, не брось меня на полпути.
— Ни за что. — Фан Синхэ был полон уверенности. — Можете гонять меня как угодно. Вряд ли это будет тяжелее, чем боевые искусства?
Фэн Юаньчжэн многозначительно улыбнулся, но ничего не сказал.
На следующий день Фан Синхэ в муках наконец понял, почему метод Гротовского никто не учит…
Но он также по-настоящему осознал, что Гротовский – это сокровищница, и его визит сюда был более чем своевременным.
Комментарии