Ричард мысленно сверился со списком, который давал ему Холланд.
Александр Монтагу, Итонский колледж. Главный фаворит.
Семья Монтагу входила в круг приближенных к короне и имела огромные связи в обеих палатах парламента.
— Это тот блондинчик? — Шепнул Палмер, подобравшись сзади.
— Он самый.
— Выглядит как типичный холеный лорд, — прокомментировал тот и добавил:
— Прическа – блеск, посмотрим, так же ли хороша его латынь.
На другом краю площади собирались ученики Челтнема в темно-зеленой форме.
Среди них выделялась рыжеволосая девушка. Она не участвовала в общей беседе, а стояла чуть поодаль, заложив руки за спину и внимательно осматриваясь.
Её подбородок был слегка приподнят, а в чертах лица читалась суровая стать горцев.
В её облике не было классической женской мягкости, зато была резкая, запоминающаяся лепка скул.
Делегация Хэрроу прибыла последней.
Их экипажи подкатили почти в самый момент закрытия регистрации.
Филлипс вышел из кареты с чашкой чая в руке. Он неспешно допил последний глоток и передал чашку слуге.
На его темно-синем мундире Хэрроу ярко сияли золотые пуговицы.
Походка юноши была такой же вальяжной, как и манера пить чай – спокойствие, граничащее с ленью.
Помимо этих фаворитов на площади собрались еще десятки участников из лучших школ Империи.
Оттенки формы, узоры эмблем, акценты – всё смешалось в пеструю толпу.
Кто-то говорил с грубым северным выговором, кто-то – с колониальным налетом, а некоторые вставляли в речь греческие словечки.
Большинство сосредоточенно готовились.
Кто-то листал блокноты, прислонившись к колоннам, кто-то беззвучно шевелил губами, закрыв глаза, а кто-то проводил последнюю репетицию с наставником.
Гринвуд – школа из промышленного северного города – в этом списке имен не значил ровным счетом ничего.
Никто даже не удостоил их взглядом.
Ричарда это вполне устраивало.
Игнорирование куда приятнее открытой враждебности или пренебрежения.
Когда на тебя не пялятся, никто не мешает сосредоточиться на деле.
Ровно в девять двери капеллы распахнулись.
Толпа хлынула внутрь. Участников и зрителей развели по разным входам.
Ричард вместе с остальными из Гринвуда вошел в капеллу Святого Августина.
Едва переступив порог, он невольно замедлил шаг.
Своды были невероятно высокими – не меньше пятнадцати метров.
Известняковые нервюры поднимались по стенам, сходясь на вершине в звездчатые замковые камни.
Солнечный свет просачивался сквозь узкие высокие витражи.
— Ого, ну и потолок! — Выдохнул сзади Хатчинсон.
Палмер задрал голову:
— Интересно, сколько угля нужно сжечь, чтобы протопить такую махину зимой?
— Ты можешь хоть раз проявить капельку эстетического вкуса?
— Эстетика сыт не делает.
Ричард не слушал их перепалку, его взгляд был прикован к росписи купола.
Огромная фреска покрывала всё подкупольное пространство.
Обычный участник заметил бы лишь масштабность и яркость красок.
Это был неоклассицизм: семь фигур в тогах, собравшихся под лунным светом.
Жесты персонажей были полны смысла, на лицах отражалась гамма чувств – от глубокой задумчивости до яростного спора и внезапного озарения.
На каменной стене под фреской красовалась медная табличка с названием: «Спор семерых мудрецов».
Палмер хлопнул Ричарда по плечу:
— Смотри под ноги, не сворачивай шею.
— Иду.
Он зашагал дальше, но взгляд его всё еще блуждал по куполу.
Там, где обычный человек видел лишь композицию и пигменты, Ричард видел нечто иное.
Краски на фреске в эфирном поле светились совершенно иным спектром.
Белые и охристые тоги мудрецов, в магическом зрении, испускали слабое сияние.
Темное золото, бронза, синее серебро – у каждой фигуры был свой оттенок.
Жесты рук, направление взглядов, даже изгибы складок одежды – всё это было математически выверено и соотнесено со структурой каменных ребер купола.
Семь мудрецов были семью якорями. Складки тог маскировали магические символы, а естественный свет служил катализатором всей схемы.
Вся фреска была гигантской печатью.
Художник, живший столетия назад, вплел Эфир в сами мазки кисти.
Он был истинным мастером – великим живописцем и не менее великим мастером запечатывания.
Работа была безупречна как искусство и совершенна как артефакт.
Две сущности накладывались друг на друга, не мешая, а дополняя друг друга.
Даже если бы кто-то раскрыл секрет этих красок, он не смог бы разрушить печать, не уничтожив саму фреску.
Эффект печати был очевиден: едва Ричард вошел в капеллу, он почувствовал, как жар в его Престоле Солнца равномерно утихает, придавленный внешним полем.
Капелла была одной из чистейших зон столицы; любая сверхъестественная сила здесь подавлялась до минимума.
Это гарантировало, что любые события здесь – включая сегодняшний Кубок Цицерона – пройдут без вмешательства мистических сил.
Чистое интеллектуальное состязание на честном поле.
Ричард отвел взгляд и последовал за своей группой к местам для участников.
Мадам Грант вполголоса напомнила:
— Жеребьевка у стойки впереди. Как вытянете номер, занимайте места. Первый раунд начнется в полдесятого.
Мистер Холланд уже направился в зрительский сектор.
Перед уходом он обернулся к Ричарду, приоткрыл рот, словно хотел сказать слова напутствия, но замялся.
В итоге он просто показал большой палец и зашагал прочь, сверкая своей выдающейся лысиной.
Мистер Уэст шел следом за ним. Отойдя на пару шагов, он обернулся и добавил:
— Не суетись. Просто делай то, что умеешь.
Мадам Грант кивнула Ричарду и тоже ушла к трибунам.
Палмер подтолкнул его:
— Пошли тянуть жребий, хотя мне-то без разницы, что там выпадет.
— Удачи.
— Оставь её себе, мне она не поможет, — парень явно решил просто «отбыть номер».
— Хорошо, — Ричард подошел к стойке и вытащил из цилиндра бамбуковую щепку.
Перевернув её, он прочел надпись:
«„Против Верреса“, четвертая речь, параграфы 27–35».
Он мгновенно воскресил этот текст в памяти.
Обвинительная речь по поводу разграбления храмов на Сицилии. Один из самых сложных фрагментов.
В этой речи нужно было нащупать тонкую грань между гневом и достоинством.
Излишняя ярость выглядела бы истерикой, излишняя сдержанность – лицемерием.
Когда Цицерон произносил эти слова, перед ним сидели сенаторы – сторонники Верреса и те, кто еще не определился.
Его гнев был подлинным, но он не позволял эмоциям сбивать ритм речи.
Ведь Цицерон стремился убедить не своих сторонников, а колеблющихся.
Он должен был заставить их почувствовать: «Я гневаюсь от вашего имени».
Ричард вернул щепку на стол и прошел в сектор для участников.
Рядом с ним сидел незнакомый юноша с круглым лицом и в круглых очках. На его форме была эмблема одной из школ Блума.
Тот лихорадочно перелистывал карточки с заметками, беззвучно шевеля губами.
Спустя мгновение он повернулся к Ричарду:
— Что тебе досталось?
— Четвертая против Верреса.
Круглолицый посмотрел на него с сочувствием:
— Тот самый сложный кусок?
Комментарии