В крытой повозке, откинувшись на колени семнадцатилетней первоклассной домашней певицы, двадцатидевятилетний Се Ань делал вид, что дремлет. Девушка, пользуясь стенкой экипажа как опорой, сидела прямо, не смея шелохнуться, и лишь держала опахало из длинного хвоста оленя – нечто вроде веера на длинной ручке – чуть на весу, загораживая им переднюю дверцу сбоку, чтобы дорожная пыль снаружи, просочившись сквозь занавески, не запачкала одежду господина.
Надо сказать, по обыкновению своему Се Ань не был человеком придирчивым. Но эта певица, дарованная из дворца и недавно вошедшая в милость, была от природы внимательна. Хотя и прожила она с ним всего с месяц, но уже успела кое-что понять о своём господине и, конечно, знала: сейчас он с виду спокоен, а на самом деле настроение у него неважное, так что ослаблять усердие не стоило.
Так оно и было на самом деле. Се Аньши отправился в эту поездку против воли, и настроение у него было, мягко говоря, нерадостное. Но за долгие годы, что он провёл отшельником на Восточной горе, он натренировал в себе способность с невозмутимым лицом болтать и улыбаться, даже если небо обрушится на землю – а тогда бы он, верно, от страха и вовсе окоченел. Что уж говорить о какой-то досаде?
Сколько они проехали – неизвестно, но наконец мысли Се Аня немного улеглись. Как раз в это время они миновали рыночную площадь. Шум снаружи, а с ним и откровенный смех певиц из других повозок, стали отчётливее и окончательно его разбудили. Он решительно сел прямо и откинул занавеску.
Первое, что он увидел, – это прячущегося за деревом у дороги торговца, который украдкой подглядывал за его обозом; а ещё – какого-то оборванного учёного мужа, который стоял на обочине, ведя в поводу лошадь, и смотрел на него холодно, словно между ними была давняя вражда. Се Ань опешил, но придираться не стал – только настроение, которое уже начало было улучшаться, испортилось окончательно.
Но в следующий миг, когда повозка миновала этот придорожный торжок, он взглянул вперёд и увидел, как на горе перед ним пышно распустились хризантемы. Тут он понял, что уже проехал Цзянчэн, а только что должен был быть поворот на великий тракт Цзюйжун. А впереди – гора Хуашань, знаменитая тем, что вся поросла хризантемами и стояла прямо у Великого тракта Цзинькоу.
Увидев эту гору и чувствуя себя всё ещё не в своей тарелке, Се Аньши в порыве подлинного «мужа именитого» велел остановиться. Он тут же, не раздумывая, решил отменить поездку, оперся на посох из ротанга и поднялся на гору Хуашань – заварить чай и полюбоваться цветами.
Поднявшись, он увидел, что близится середины осени. Небо высокое, облака редкие. Не только деревья и хризантемы на горе переплелись жёлтым и зелёным – до того красиво, – но даже пейзаж к северу от реки отчётливо открывался взору, смутно перекликаясь с деревьями у подножия. А ещё больше изумляло то, что Яндзы, могучая и полноводная, под ярким послеполуденным солнцем сверкала и извивалась меж ними, точно яшмовый пояс, перекинутый поперёк. Воистину, редкое зрелище.
Се Аньши преисполнился величайшего удовлетворения. Он пошёл на гору ради цветов – и увидел Великую реку, яшмовую на вид. Взошёл на высоту ради развлечения – и впрямь расправил плечи и грудь. Истинно, истинно постиг он вкус самой природы!
Однако, хоть и предстал перед ним великолепный пейзаж, рядом не было друга – только несколько певиц. Не на ком было показать своё изящество, и это его опечалило.
Но и это ещё не всё. Хризантемы в полном цвету, и он был не единственным, кто любовался видом на горе Хуашань. Се Аньши знал это. Если бы он задержался до вечера, окрестные неимущие простолюдины, прослышав, что он здесь один, непременно пришли бы с приглашением. А нрав у него был покладистый. Не то что у клана Ван – те горды и спесивы, не то что у Инь Хао и ему подобных – те горячи и несдержанны. Вдруг кто привяжется – а отказать будет неловко. Придётся есть за столом у бедняка и простолюдина, а то и ночевать у них в доме. Осудят ведь – осмеют.
И потому, хоть и пробыл он там некоторое время, хоть и жаль было уходить, делать нечего – пришлось спуститься с горы и продолжить путь. Только нацарапал в повозке на шёлке записку, которую велел зависимому крестьянину отнести в переулок Уихэн, к нему домой. В записке он рассказывал племянникам о том, что видел сегодня на горе Хуашань, и о своих чувствах, а потом наказывал: небо высоко, облака редки, горы в цвету. Не обязательно ждать Праздника двойной девятки, не обращайте внимания на старших в роду, а смотрите только на погоду – если восьмой месяц, можно собираться всем вместе, искать случай взойти на гору, поглядеть вдаль – укрепить дух.
Однако эта минута праздности имела свою цену. Потому что он пропустил нужный поворот, а ночевать к грубым солдатам в гарнизонные крепости было не с руки. И только к вечеру он разыскал одну из загородных усадеб клана Чэньлинь Цай и поспешил попроситься на постой.
Клан Чэньлинь Цай был из числа заслуженных, кто переправился через реку, – безусловные верхи, второй ранг из высших. Само собой, опасаться каких-то неприятностей от простолюдинов не приходилось. Но чего Се Ань никак не ожидал, так это того, что глава клана Цай, бывший великий ситу, управляющий делами купеческой палаты, губернатор Яндзы и генерал, покоряющий север, прозванный «тремя светочами возрождения», – что сам Цай Мо окажется не в Цзянькане, а один-одинёшенек в этой самой усадьбе.
Се Ань все эти годы безмятежно жил на Восточной горе и с заправлявшим делами в последние годы Цай Мо был знаком не близко. Однако же тот был всеми чтимый старец, вдобавок стоявший на высшей ступени служилого сословия. Раз уж Се Ань попросился на постой, нельзя было не прийти с визитом почтения.
Равным образом и клан Се набирал силу и уже шёл в гору. Раз уж они были из одной высшей аристократии, вечером при личной встрече Цай Мо неудобно было не принять гостя. Он велел чествовать его как можно лучше.
Они встретились. Се Ань, с опахалом из хвоста оленя в руке, шаркая деревянными башмаками, завершил поклоны и, усевшись на циновку, взмахнул опахалом, начиная разговор первым:
— Сегодня, проезжая мимо горы Хуашань, увидел я хризантемы в полном цвету и, взойдя на гору, стал ими любоваться. И узрел я, как Великая река яшмовым поясом легла поперёк. Вот и выходит, что малое знание не сравнится с великим, малый срок – с великим. Истинная правда!
Цай Мо, человек семидесяти лет, услышав эти слова, долго хлопал глазами, наконец опомнился и спросил угрюмо:
— Вы, сударь, собрались вести со мной отвлечённые беседы об истинах Дао?
Се Ань опешил. А разве… разве не с этого следовало начинать?
— Наш клан, Чэньлинь Цай, передаёт из поколения в поколение конфуцианскую учёность. Возможно, кто из младших и берёт у вас уроки пустословия, но я, старый и тугодум, ещё с тем государем Юанем переправлялся на юг. Знаю только учение мудрецов да заботу о народе и деле. А про ваши штучки не ведаю, — сказал Цай Мо и слегка нахмурился.
По правде говоря, старик говорил вроде бы ровно и сдержанно. Не стал читать длинных нотаций, а уж тем более – поносить прочих аристократов, как это делал в пьяном виде старший брат Се Аня, Се И, чего доброго. По сравнению с тем Цай Мо был сама любезность.
Но жало в словах всё равно заставило Се Аня почувствовать себя не в своей тарелке.
Помолчав, он, будучи младшим, всё же решил продолжать разговор. Однако же нрав у него был – мягко стелет, да жёстко спать. Даже перед старцем, стоявшим на высшей ступени власти и почти семидесяти лет от роду, он не удержался от скрытого укола:
— Господин Цай, вы не в Цзянькане. Как же вы здесь оказались?
Пусть они и не были близко знакомы, Се Ань, носивший в Цзянькане траур по отцу, а потом отбывавший на посту главы ведомства чинов по настоянию старшего брата, знал, в чём дело. Сейчас Цай Мо должен был скрываться от императорского призыва. Двор хотел, чтобы после того, как этот заслуженный ветеран-основатель оставит пост губернатора Яндзы, он вновь занял место великого ситу – ради стабильности в государстве.
Император был слишком юн, на севере смута, уже начался поход на север, а Хуань Вэнь тем временем нависал сверху, как тигр, высматривающий добычу.
Но почему-то Цай Мо уклонялся и отказывался от должности. Более того, в прошлый раз, когда он был великим ситу, он даже не набрал себе подчинённых… Словно говорил всем: я здесь только как переходящее звено, двор меня и в грош не ставит, и я на них смотрю так же. Кто меня презирает, того и я презираю.
— Ты считаешь, что я вот так, уклоняясь от призыва, набиваю себе цену, как вы, отшельники с Восточной горы? — Цай Мо помолчал, потом рассмеялся.
Нрав Се Аня не позволял ему высказать это прямо. Пришлось промолчать.
— Когда государь Юань переправлялся через реку, он основывал государство в должности первого министра. Я был у него военным советником. С тех пор сорок лет – то в гору, то под гору, но разве я когда-нибудь думал о положении? — Цай Мо, видя это, только вздохнул. — Почему я не принимаю сейчас этого великого ситу? Причина проста… Что Ши Ху, разбойник, сам себя сгубил, что Чжао, гнусных племён, само собой рухнуло – это правда. Что при дворе и внизу все горят желанием идти на север – это веяние. Но я-то знаю, что люди пустых слов ни на что не годны, а они захватили двор – и поход на север неминуемо кончится крахом… И если что и выйдет, то лишь от Хуань Вэня. А Хуань Вэнь сидит сверху, и стоит ему взять верх в Северном походе, как придворные пустословы проиграют императорскую армию – так не поднимется ли снова смута Ван Дуня? Раз я и против похода на север, и не могу его остановить – скажи на милость, зачем мне становиться великим ситу?
— В семьдесят лет – самому себя опозорить на старости лет?
Се Ань наконец-то встрепенулся и осторожно возразил:
— Насколько я знаю, господин Чу хоть и потерпел поражение, но вывел он только три тысячи малого войска в область Цинчжоу, да и напало на него двадцать тысяч Ли Нуна. Какое это имеет значение для всего Северного похода? Надо учесть, что вся Поднебесная, весь народ уповают на поход на север…
Цай Мо снова и снова вглядывался в него, разглядывал с ног до головы – так, что у Се Аня мурашки по спине побежали. Пришлось умолкнуть.
— О том, что главный военный округ вывел три тысячи и потерпел поражение, я раньше не знал, — сказал Цай Мо и, посмотрев ещё немного, сам повернул голову в сторону, глядя в пустоту. — Но, по мне, хоть Чу Поу и взял в руки войско по родству с императрицей, по совести и способностям он всё же превосходит вас, пустословов, во много раз. К тому же он человек «внутреннего суда разума»: наружно спокоен, а внутри размышляет чрезвычайно глубоко. Поражение это, боюсь, и ему уже дало понять, каково истинное положение дел… В общем, ты ведь едешь разведать обстановку, верно? Поезжай и смотри сам!
— Что до меня, я решил твёрдо: если после этого останутся у меня ещё годы, вернусь в Цзянькан, открою школу и стану учить конфуцианству, чтобы государство и двор не были захвачены вами, именитыми пустословами.
— А ты, раз уж встретился, нравится тебе это или нет, не обессудь – скажу ещё несколько слов. Господин Чу стар и уже потерпел поражение. Быть может, в будущем вдовствующая императрица захочет поставить у власти ваш клан Се. Смотрите, не думайте, что, если вы долго набивали себе цену, то и впрямь стали «гением, не имеющим равных в государстве», что «если такой-то не выйдет, то кто же возьмётся за судьбы Поднебесной»? Эти слова – «судьбы Поднебесной» – без истинных талантов никто не смеет на себя брать!
Се Ань был всё же молод. Хотя в душе у него и ёкнуло, он всё же собрался с силами, встал и, сложив руки в почтительном жесте, возразил, даже пропустив мимо учей колкость в адрес старших своего рода:
— Жаль, господин Цай, но вы слишком высокого мнения о некоем А. Некий А – всего лишь отшельник с Восточной горы. О каких судьбах Поднебесной может идти речь?
Цай Мо скривил губы, больше не стал с ним разговаривать, а прямо встал и удалился во внутренние покои усадьбы.
На сей раз это было истинное «хлопнул рукавом и ушёл» – во всей красе аристократической манеры Великой Цзинь… А если бы здесь оказался какой-нибудь попаданец из будущего, он бы, верно, вскричал в душе: «Этот случай непременно попадёт в „Новое изложение рассказов, в свете ходящих“!»
Однако вернёмся к нашему повествованию. Се Ань, вскоре после совершеннолетия начав вести праздную жизнь на Восточной горе, водил дружбу с отпрысками кланов Ван, Си, Юань, Сунь, Ян, Инь, Гу, а также с известными монахами, и рано утвердился в роли стержневой фигуры нового поколения аристократов. Всюду, где он появлялся, все почитали за честь вести с ним отвлечённые беседы, все превозносили его манеры «именитого отшельника с Восточной горы».
И вдруг сегодня, столкнувшись с уже удалившимся от дел стариком, который раз за разом твердил, что пустословы не способны ни на что и только губят государство, Се Ань сперва опешил, а потом на душе у него сделалось тревожно.
А тут ещё и возраст, и положение, и решительность того человека – не позволяли ввязаться в спор. Пришлось молча смотреть, как старик уходит прочь.
Всю ночь Се Ань не мог уснуть.
Наутро он, словно спасаясь бегством, отправился в путь и первым делом направился в крепость Тевэн.
А дело было вот в чём. Чу Поу был отцом нынешней вдовствующей императрицы, а его женой была двоюродная сестра Се Аня… Иными словами, если считать от вдовствующей императрицы Чу Суаньцзы, которая сейчас правила страной, опустив занавес, то род Чу был родственниками императора по отцовской линии, а род Се – по материнской. В этом и был секрет возвышения клана Се, и в этом же была причина, по которой Се Ань мог безмятежно предаваться праздности на Восточной горе.
Прибыв в усадьбу Чу Поу, он знал, что сам главный военный округ всё ещё на севере, и не стал придавать этому значения. Он пошёл повидать свою двоюродную сестру – Се Чжэньши.
А Се Чжэньши, увидев двоюродного брата, словно утопающий, ухватившийся за соломинку, прямо в воротах схватила его за руку и, заливаясь слезами, воскликнула:
— Шину! Переправляйся через реку и поезжай вместо меня к своему зятю! Я слышала от верных людей из дома – в Пэнчэне на него налетели злые духи, и жить ему осталось, может быть, всего несколько лет!
Се Ань застыл в изумлении, не веря своим ушам. Какие ещё злые духи? Какие несколько лет?
Зятю-то всего сорок пять. Полгода назад, когда они виделись в доме у Се Аня, он был совершенно здоров. Ещё месяц назад, надо полагать, тоже никаких недугов не было. Иначе как бы он переправился на север, в Пэнчэн, и принял на себя командование Северным походом в должности главного военного округа?
А что до вестей, только что пришедших с севера, – поражение при Дайбэе – это всего лишь разгром трёхтысячного авангарда, и Дайбэй находится далеко в области Цинчжоу. Зять же дошёл самое большее до Пэнчэна в Сюйчжоу. Он же вообще не был на поле боя!
Но как бы там ни было, видя сестру в таком состоянии, Се Ань не выдержал. Он бросил своих певиц, переправился через реку у Гуачжоу и приготовился лёгкой походкой, без поклажи, отправиться в Пэнчэн навестить зятя.
На самом деле именно это и было настоящей причиной его досрочного отъезда. Его двоюродный брат, Се Шан, который сейчас командовал военными делами в провинции Юй, получив на севере тревожные слухи, наскоро написал ему срочное письмо с просьбой отправиться в прифронтовую полосу и разузнать обстановку.
Всю ночь и день Се Аньши спешил к северу, но так и не добрался до Хуайхэ. В один из вечеров начала восьмой луны он встретил своего зятя в городе Хуайинь, на южном берегу реки. Едва взглянув, Се Ань почувствовал, как сердце упало – и без слов было ясно: перед ним стоял измождённый, сломленный человек, словно постаревший за полгода на десять лет.
— Аньши приехал! — Чу Поу, лежавший неподвижно на циновке, с трудом приподнялся и заставил себя улыбнуться. — Не слушай свою сестру – не неси она чепухи. Ни ранений у меня нет, ни хвори, и уж точно никакие духи меня не сглазили!
Се Ань открыл было рот, но Чу Поу сам продолжил, и в голосе его зазвучала глубокая печаль:
— …Это смерть людская меня сглазила.
Сердце Се Аня дрогнуло. В памяти всплыли слова Цай Мо, и он горько усмехнулся:
— Зятюшка, одна-единственная неудача – и ты уже решил, что Северный поход обречён?
— Не то чтобы Северный поход обречён, — с жаром возразил Чу Поу. — А то, что поход под моим началом обречён. Аньши, в юности я следовал за отцом в Учане, не видел той кровавой смуты, что охватила Срединные земли после переправы через Янцзы. Хотя я пережил мятежи Ван Дуня и Су Цзюня, всё это время меня укрывал господин Си, и я служил у него военным советником – по-настоящему большой войны я не знал… Но за этот месяц, едва хлебнув ветра и стужи, я узнал то, чего не ведал прежде.
Се Ань, не находя слов, спросил:
— И что же это, осмелюсь спросить?
— Во-первых, народ Срединных земель страдает от войн и скитаний, беды гнетут их до невыносимости… Поэтому Северный поход – неизбежен! — Слова давались Чу Поу с трудом. — Раньше я думал, что беженцы из Цзинкоу многое преувеличивают. Но когда я сам добрался до Пэнчэна, то понял: это я, стоя наверху, не желал видеть их бед… На самом деле здесь, в Цзинкоу, вся армия Северного Удела – это выходцы из Срединных земель. Они тоже хотят идти на север.
Се Ань вздохнул и кивнул:
— Верно. Северный поход – веление времени. Раз уж Чжао самого себя развалило, не идти на север было бы просто немыслимо.
— Во-вторых, — продолжал Чу Поу, и речь его становилась всё медленнее, словно каждое слово приходилось выдавливать с усилием, — я – человек, который ни в военном деле не смыслит, ни отваги не имеет, ни добродетели. У меня нет способностей, чтобы возглавить Северный поход! Народ шёл ко мне, а я не то что не мог одолеть врага – я не мог даже защитить их! Люди из Лу… люди из Лу… Как же прав был Ван Чилун, когда говорил: «Я не убивал Бо Жэня, но Бо Жэнь погиб из-за меня». Горько! Горько! И ведь самое ужасное – до этого похода у меня не хватило самопознания. Мои советники убеждали меня: ты отец императрицы, твоё положение слишком важно, не стоит лезть в самое пекло. Я их не послушал. А после поражения у Дайбэя, когда мне указали на это, я наконец прозрел: если бы я действительно погиб в бою, это навлекло бы беду на императрицу. И тогда я решил отступить. Но разве этот отход не был прямым предательством тех северных подданных, что пошли за мной?! Я мечусь, не зная, что делать, – и через тысячу лет меня будут помнить как посмешище!
Слушая это и глядя на разбитого зятя, Се Ань почувствовал, как во рту пересохло. Он ничего не мог поделать.
Он вспомнил: ещё в молодые годы Хуань И, отец Хуань Вэня, говорил, что Чу Поу – человек «внутреннего суда разума». Это была не просто похвала с тенью упрёка, но точная характеристика: внешне его зять казался спокойным и невозмутимым, но в глубине души был чрезвычайно чувствителен, и эмоции захлёстывали его.
Таким он был с самого детства.
И тут, вспомнив слова, сказанные Цай Мо несколько дней назад, Се Ань ощутил всю их горькую иронию. Цай Мо, верно, ещё тогда предвидел неизбежность поражения – но едва ли он мог предположить, что одного удара хватит, чтобы сломать его зятя до такой степени!
И всё из-за трёх тысяч человек из Цинчжоу? Он так перепугался, что не решился остаться в Пэнчэне?!
Да разве оставаться в Пэнчэне, чтобы организовать оборону, было опасно?!
Самопознание у тебя, конечно, на месте!
Но эти слова нельзя было произносить вслух. Се Ань мог лишь изо всех сил утешать:
— Раз уж так вышло, зятюшка, не лучше ли тебе подать доклад, самому попросить освободить тебя от должности и отдохнуть? Тем более, Инь Хао назначен губернатором Янчжоу. Он человек выдающихся талантов – пусть он и организует Северный поход.
— Вот тут-то и третье дело, — Чу Поу сжал в пальцах шелковое одеяло, и слёзы покатились по его щекам. — Я, конечно, должен подать прошение о помиловании. Но императрице всего двадцать четыре года, а императору – шесть! А Хуань Вэнь уже набирает силу, уже начал подминать под себя армию Сифу твоего старшего брата. Между Цзинчжоу и Янчжоу снова вспыхнет вражда… Если я утрачу власть над армией Северного Удела в Цзинкоу, а Инь Хао проиграет Хуань Вэню, что станет с императрицей и императором? И это ещё не всё. Тебе я могу сказать прямо: Инь Хао – человек князя Куайцзи. Сейчас, пока Хуань Вэнь снаружи, а князь Куайцзи правит как регент, они, конечно, заодно с нами. Но разве на самом деле мы с ними единое целое? Я так скажу: даже армию Сифу твоего брата нельзя легко отдавать! Получается, что нам нельзя не держать в руках военную силу, а держа её, нельзя не идти в Северный поход, а Северный поход неизбежно провалится. Скажи мне, что мне делать?!
Се Ань совершенно онемел. Он, конечно, понимал, что эти слова справедливы. Но если так… если всё так… разве не заведёт этот Северный поход в тупик?
Неужели императорская армия не может одержать победу даже над таким хаосом на севере?
Неужели прав был Цай Мо, говоря, что тем, кто привык к пустым разговорам, нельзя доверять судьбу государства? Но ведь это он метил в меня, а не в моего зятя, так?
И как же Хуань Вэнь смог за один бой уничтожить Шу?
Потому что он – гений, превзошедший эпоху, или потому что мы, эти люди, – никчёмные неспособные?
На одно мгновение мысли Се Аня запутались в клубок.
Помолчав, он всё же продолжил утешать:
— Тогда, зятюшка, отойди пока в Гуанлин. Присмотрись к обстановке, но не спеши переправляться через реку обратно в Цзинкоу… Северный берег и Южный – это разные вещи.
— Именно это я и думал, — Чу Поу, не вытирая залитого слезами лица, сжал запястье шурина.
Так Се Ань остался в войсках и вместе с Чу Поу через семь-восемь дней вернулся в Гуанлин.
По его замыслу, можно было бы и дальше тянуть время – ничего страшного. Ещё три-пять дней, приедет двоюродная сестра, присмотрит за зятем, а он сам сможет покинуть это гиблое место и вернуться в Куайцзи, в Восточные горы, к своим певицам.
Однако едва они добрались до Гуанлина, в ту же ночь пришла страшная весть.
— Откуда взяться двум сотням тысяч?! — Се Ань, накинув халат, прибежал к ложу Чу Поу по-настоящему потрясённым. — Говорили же, всего пятьсот с лишним дворов из Лу?
— Дело не в Цинчжоу, — Чу Поу лежал на циновке, пальцы его, сжимавшие донесение, дрожали. На этот раз он даже не плакал – он был словно бездушная кукла. — Это моя вина! Моя вина! Я погубил и государство, и народ!
Се Ань выхватил донесение, развернул – и оторопел, побледнев от ужаса.
В донесении говорилось ясно: в седьмую луну на севере, в Хэбэе, вспыхнула великая смута. Ши Минь, Ши Цзунь, Ши Цзянь, Ши Кунь, Ли Нун, Чжан Чай – все смешались в кровавой битве. Мужуны тоже готовились поднять войска. Ди из Фантоу и цяны из Шэтоу зашевелились. Уцелевшие в Хэбэе, испугавшись войны и прослышав, что императорская армия выступила на север, – двести тысяч человек! — Переправились через Хуанхэ, ища спасения на юге. Но, переправившись, они узнали о поражении императорской армии и о том, что главнокомандующий отступил на юг, к Хуайхэ! Теперь по всем северным землям ходили слухи, что эти двести тысяч, оставшись без поддержки и без продовольствия, разбрелись кто куда и большей частью погибли на берегах Великой реки!
— Аньши! Аньши! Шину! А-ну! — Чу Поу наконец разрыдался. — Что же делать?! Неужели они погибли из-за того, что я покинул Пэнчэн?!
Се Ань не мог вымолвить ни слова в ответ. Но странное дело – он вдруг успокоился.
Этот человек, которому почти стукнуло тридцать и который так и не вступил на официальную службу, быстро осознал жестокую истину: жизнь или смерть этих двухсот тысяч хэбэйцев, возложивших надежды на императорскую армию, сама по себе не имела значения для общей картины. Настоящая беда была в том, что его зять – человек «внутреннего суда», и этот удар он не вынесет. А если от этого здоровье зятя ухудшится, это, в свою очередь, ударит по положению при дворе и по клану Се.
Он должен остаться в Гуанлине. Хотя бы до тех пор, пока этот главнокомандующий не придёт в себя настолько, чтобы можно было уехать отсюда в Восточные горы.
Там ждали его друзья: Сунь Чо, монах Даолинь, Си Инь, Сюй Сюнь, Ван Линьчжи – с ними можно было вести праздные беседы, пить чай, растить журавлей и перебирать струны циня.
Да, Се Ань твёрдо решил уехать. Не говоря уже о том, что зятю не так уж и плохо – даже если бы дело дошло до крайности, у него оставался двоюродный брат, который, будучи губернатором провинции Юйчжоу и главой Западного правительства, держал армию Сифу; был и родной брат, глава Ведомства чинов, ведавший назначениями; а ещё был второй брат, примерно одного с ним возраста, Се Хуцзы, он же Се Цзюй, который в любой момент мог стать опорой рода.
«Судьба Поднебесной» – это бремя ещё не легло на его, Се Аньши, плечи.
К тому же, раз человек живёт на свете, унаследовав заслуги предков, будучи от рождения аристократом, славяся среди знати, – разве не должно ему просто лежать на восточных склонах, играя в игры с миром?
А впрочем, если так подумать, его недавняя растерянность – не свидетельство ли это недостаточной утончённости, приличествующей истинному аристократу?
Покружив в этих мыслях, Се Ань, напротив, улыбнулся и принялся утешать зятя:
— Брат, ты слишком много на себя берёшь. Откуда там двести тысяч? Это, верно, военачальники в Пэнчэне струсили и пугают тебя пустыми страхами.
— Аньши, Аньши, не утешай меня. Теперь-то ясно всё как день. Ничтожный, я взял на себя судьбу Поднебесной – и предал её. — Волосы Чу Поу, неизвестно когда успевшие стать седыми, разметались по циновке. Он задрал голову, вздохнул и, рухнув на ложе, не пожелал больше говорить ни слова.
— …И опустился на ложе, отделённый чертой от сна…
Генерал, покоряющий север, Чу Поу, выступив с войском против Ши Цзуня, остановился у Сяпи. Цзунь назначил Ли Нуна главным военачальником Южного похода, и тот с двадцатью тысячами конников преградил путь. Чу Поу не смог продвинуться и отступил к Гуанлину. Чэнь Куй, услышав об этом, в страхе сжёг припасы в Шоучуне и, разрушив стены, вернулся. «Книга Цзинь», Раздел «Записи».
Ван и Лю не слишком жаловали господина Цая. Однажды они вдвоём навестили его, долго с ним беседовали, а потом спросили: «Господин, как вы сами оцениваете себя в сравнении с Ифу?» Господин Цай ответил: «Я не ровня Ифу». Ван и Лю переглянулись и, усмехнувшись, спросили: «А в чём же вы ему уступаете?» Господин Цай ответил: «У Ифу не было таких гостей, как вы».
— «Шишоу Синьюй», глава «Подшучивания», двадцать пятая.
Комментарии