После осени восьмой луны главный военачальник похода на север, ведающий делами Цинчжоу, Сюя, Яньчжоу, Юйчжоу и Янчжоу, а также тесть вдовствующей императрицы, Чу Поу, поднял войско в поход на север. Не прошло и месяца с небольшим, как, потерпев сокрушительное поражение в авангарде при местечке Дайбо в Цинчжоу, он в жалком виде возвратился в Гуанлин. Однако, пока он находился в области Пэнчэн, к нему ежедневно присоединялись тысячи людей из числа населения Срединных земель. И главное командование явно сочло этих переселенцев военным трофеем, дозволив им переправиться через реку и обосноваться в Цзинкоу. А поскольку Цзинкоу был сосредоточнем переселенцев из Срединных земель и местом пребывания беженцев из Южного Сюя, то с его возвращением там неизбежно прибавилось несколько десятков тысяч душ.
Оттого и ярмарки вдоль великого тракта Цзинкоу нынешней осенью стали куда оживленнее прежнего.
Но, по правде говоря, с тех пор, как область взялся обустраивать Чи Цзянь, эти новые переселенцы ничем не отличались от тех, что прибывали в Цзинкоу в прежние десятилетия: так же бедны, так же нарушают порядок и точно так же вынуждены полагаться на подачки и призрение со стороны властей.
А потому и на ярмарку эти люди приходят без денег на покупки. Продать могут лишь старую рваную одежду, соломенные сандалии да хворост; самое большее – когда наступит зима, выставят на торг работника-мужчину или дочь.
То была мнимая суета.
И все же эти северные чужаки умудрялись удивлять местных жителей всякими новшествами… Среди дикого торжища объявился продавец циновок и сандалий, который зазывал покупателей игрой на флейте.
Надо заметить, музыкальное искусство – удел мужей учёных, а в крайнем случае – захудалых бедняков да монахов и даосов. Восемь из десяти тысяч переселенцев в Цзинкоу с «белыми реестрами» – беженцы, прибывшие сюда за последние лет тридцать. Когда они слыхали подобное?
А те, кто слыхал, сюда и не пошли бы.
И все же, хотя весь рынок был заставлен продавцами соломенной обуви и циновок, именно этот торговал бойчее всех, товар уходил быстрее всех… Казалось, и запас у него неистощим, и качество отменное. Не прошло и половины месяца, как он прославился.
А тут ещё он повесил над своей лавкой деревянную табличку, где углём было выведено: «Сандалии господина Лю», – и это привлекло ещё больше внимания.
— Плохо! Рабы с топорами!
Когда мелодия «Двух тигров» на флейте зазвучала в третий раз, кто-то вдруг приглушённо выкрикнул. И тотчас же не только теснившаяся послушать музыку толпа – мужчины, женщины, старики и дети, – но и все окрестные торговцы поспешно свернули свой товар и, волоча и таща его, попятились к обочине.
Юноша, игравший на флейте, был одет в короткую рубаху и штаны, голова повязана платком; на вид ему было лет пятнадцать-шестнадцать, не больше. В таких переделках он уже был опытен. Он только вздохнул, и вместе с несколькими подручными – кто свернул торговлю, кто толкал тележку – в мгновение ока укрылся в канаве за большим деревом.
И, как обычно, весь рынок провожал взглядом до тех пор, пока повозка знатного человека в сопровождении слуг с топорами не скрылась вдалеке; лишь тогда порядок восстановился.
— Опять эти рабы с топорами! — Возмутился один из подручных. — Торговля только-только наладилась! Ачэн своей игрой переманил покупателей с половины рынка, и всё насмарку!
— Брат Цзили, а эти слуги с топорами из клановых поместий Цзяннани – они впрямь могут средь бела дня зарубить человека? — Спросил Лю Чэн, всё ещё сжимая флейту, у продавца из соседней лавки, у того самого Лю Цзили, хозяина флейты.
Тот стоял, сложив руки на груди, в стороне. Головной убор «цзиньсянь» исчез, вместо него была простая повязка – в прошлый базарный день, когда пошёл дождь и стали убирать товар, Лю Чэн собственными глазами видел, как этот малый, толкая тележку с циновками, поскользнулся и свалился в канаву, а его давно уже прогнивший «цзиньсянь» разбился вдребезги о стоявшее рядом дерево.
Да, всё именно так, как вы подумали: этот Лю Цзили теперь тоже вместе с несколькими своими людьми торговал соломенными сандалиями и циновками!
Оказалось, в день их знакомства выяснилось, что он и Лю Чэн почти одного поля ягоды. Он тоже именовал себя выходцем из клана Лю из Пэнчэна, тоже утверждал, что его отец и дед пропали без вести на севере, и точно так же прибился к одному из вождей переселенцев, происходившему из того же клана Лю из Пэнчэна. Благодаря поговорке «однофамилец, за тысячу ли пришедший, – что родной брат» кормился он при нём, но прибыл в Цзинкоу на два-три года раньше Лю Чэна.
Так что, выведав у Лю Ачэна коммерческий секрет, этот человек, нимало не задумываясь о чести, немедля вернулся к своему вождю и сколотил похожую артель по производству сандалий и циновок.
Правда, дела у него шли, кажется, не слишком хорошо.
Главная причина была в том, что его сандалии и циновки оказались откровенно плохого качества – видимо, не стали утруждать себя совершенствованием технологии и вряд ли подключили к делу толковых мастеров.
Кроме того, и флейта, которой он расплачивался за сандалии, принесла скорее вред – у Лю Ачэна не было навыка игры, но в прошлой жизни, в юности, он немного учился играть на синтезаторе и кое-что знал из элементарной теории музыки, так что сам разобрался и выучился.
Честно говоря, сам Лю Ачэн чувствовал, что играет едва-едва, только чтобы мелодия звучала, и то иногда она выходила совсем нестройной. Но вот беда – в те годы людей, желавших играть для простого народа, практически не было. Так что эффект был ошеломительный: все покупатели шли к нему послушать музыку.
При таких обстоятельствах, чтобы у Лю Цзили была хорошая торговля – это было просто чудом.
— Вообще-то… — начал было Лю Цзили, скрестив руки на груди.
— Брось свои загадки! Хватит, говори прямо: могут они зарубить или нет? — Лю Чэн начинал терять терпение.
— Да я вовсе не темню, — с беспомощной улыбкой ответил Лю Цзили. — Дело было так. Когда нынешняя династия только переправилась на юг, эти слуги с топорами в самом деле рубили людей… Простой народ собирался поглазеть на знатного человека, а тот велел своим слугам рубить всех без разбора, расчищая дорогу, так что кровь летела на пять шагов. И это не только резня: когда дочь выдавали замуж, за ней шли тысячи зависимых крестьян с факелами, и они выжигали дотла леса по обеим сторонам дороги, а затем и целые деревни; или, бывало, не было в доме денег, так они вместе с теми же крестьянами перекрывали переправу и грабили всех подряд; и убийство собственных крестьян – что только ты ни назови из жестоких и беззаконных поступков, всё бывало. Говорят, это наследие Лояна!
Хорошенькое же «наследие Лояна»!
Лю Чэн слушал с живейшим интересом; досада его прошла, он лишь подгонял:
— Ну, а дальше?
— А потом, когда обстановка немного стабилизировалась, государь Юань-ди нынешней династии назначил нескольких суровых сановников, и те покарали многих по закону… Какое-то время эти знатные роды боялись даже нарушить комендантский час в самом Цзянькане, — вдруг посерьёзнел Лю Цзили. — Но ты ведь и сам знаешь, что было дальше. Именно это и привело к мятежу Ван Дуня. Те высокородные сынки, что понесли наказание, либо напрямую пошли за Ван Дунем, либо сидели на своих войсках и пальцем не пошевелили, глядя, как он творит смуту. А некоторые даже получали приказ защищать крепость Шитоу, но едва приходил Ван Дунь – сдавали крепость. В конце концов тем суровым сановникам оставалось только умереть или бежать, да и сам император-основатель скончался, никто не знает от чего.
— Хм, — Лю Чэн заинтересовался ещё больше. Откуда ему было знать о восстании Ван Дуня, а уж тем более о всех его подробностях!
— После смерти государя Юань-ди эти знатные роды, конечно, вернулись к прежним привычкам. Но не прошло много времени, как грянул мятеж Су Цзюня. Су Цзюнь был вождём переселенцев в Южном Сюе. Он прорвался прямо в Цзянькан, приказал раздеть всех высокородных сановников из правительства и голыми сослать на гору Цзяншань на каторжные работы. Даже наш уважаемый Чи Цзянь был вынужден опереться на войско из цзинкоуских переселенцев, чтобы дать отпор… После этого события войска Западного и Северного правительств набрали огромную силу, да и к переселенцам начали проявлять снисхождение.
— Вот оно как, — наконец всё понял Лю Чэн.
Он сто раз слышал о правлении Ванов и Сыма совместно, о засилье клановых родов, но ему и в голову не приходило, что восстание вождей переселенцев может дать им политический вес. Неудивительно, что весь Цзинкоу – это вотчина переселенцев, куда знатные роды совались нечасто и безнаказанно обижать их не смели.
— Так что я не темнил, — дал наконец уклончивый ответ Лю Цзили. — Говоря по совести: после бунта Су Цзюня ни один знатный род в здравом уме не станет без причины рубить людей на великом тракте Цзинкоу… Но, с другой стороны, после мятежа Ван Дуня если тебя и зарубят – что ты сделаешь? Да и кто нынче осмелится удерживать эти знатные дома? Всё только на их совести.
— Ачэн, ты глупости городишь! Разве власти станут разбираться с этими знатными? — Вмешался тут стоявший рядом третий дед Лю, который до того молчал. — Ещё когда мы жили в Хуанхэйской пойме, обычные богатые дома могли убить человека – и властям до того дела не было… Ты разве не знаешь?
Откуда же мне знать? Намекает, что в Хэбэе я должен был это видеть? А что там с Хуанхэйской поймой? Неужели Лю Хуцзы так просто разбрасывался убийствами?
Лю Чэн мысленно пожал плечами, но вслук сказал, кивая:
— И то верно. Выходит, власти действительно не вмешиваются. Лучше держаться от них подальше.
Так и порешили. В тот же день, ближе к вечеру, Лю Ачэн, сыграв «Двух тигров» в четвёртый раз, пораньше свернул лавку и отправился домой… Последние дни ходили слухи, что на тракте у Цзюжуна появились тигры, и в темноте ходить он не решался.
Едва вышли в путь, как третий дед Лю начал свою привычную воркотню:
— Ачэн, ты не сердись, что я докучаю. Ведь мы хоть и не кровные родственники, но одного корня, одной фамилии, и, покинув родину, прибились к этому южному берегу – так уж выходит: «однофамилец, за тысячу ли пришедший, – что родной брат». Верно? Тем более мы делили с тобой радости и горести в дороге, и я искренне почитаю тебя как самого родного племянника. А уж как к тебе господин Жэнь относится – ты и сам ведаешь?
— И вы, третий дед, и господин Жэнь для меня – что родные, благодеяния ваши – как гора и море. — Лю Чэн понятия не имел, к чему тот клонит, но знал, как следует отвечать.
— Коли так, не смей шататься из стороны в сторону!
— Шататься? — Удивился юноша.
Увидев его недоумение, старик облегчённо вздохнул, остановился на дороге и, понизив голос, заговорил:
— Ты молод, людей ещё не знаешь, и к тому же всё это время только и делал, что играл на флейте, вот и не заметил. Тот Аци – он человек недобрый… Он то ластится к тебе, то становится холодным – это неспроста. Сначала, видя, что ты молод, выманил у тебя секрет плетения сандалий. Потом, когда сам начал торговать, увидел, что ты флейтой зазываешь покупателей, и стал поглядывать на тебя со злобой. Если бы не наш господин Жэнь за спиной, он, боюсь, уже пустил бы в ход топор. А теперь снова прикидывается дружелюбным – значит, боится брать силой, что не вышло, и решил взять лаской, хочет переманить тебя к себе – приказчиком торговать!
— Так вот оно что? — Юноша терпеливо выслушал, затем изобразил крайнее изумление.
— Стану я тебя обманывать! — Старик топнул ногой и тут же стал искать подтверждения у остальных спутников.
Те, разумеется, тоже закивали и принялись утешать юношу.
Рассказывая, они отошли от рыночной площади уже шагов на сто. И тут вдруг сзади снова раздался голос:
— Лю Ачэн!
Юноша поспешно обернулся, чтобы ответить, и увидел того самого сутулого высокого парня, Лю Цзили… Третий дед Лю и остальные насторожились.
— Хочу сказать тебе одно, — заметив, что те, кто рядом с юношей, настороже, Лю Цзили остановился на перекрёстке в десятке шагов и не стал приближаться, лишь усмехнулся. — Думаешь, если умеешь играть, тебя признают за учёного? Ошибаешься! Без поручительства от знатных знакомых твоих отца и деда – через много лет это ничего не даст! А если твои родичи кому-то насолили, тебе за них и ответ держать! А что до твоей музыки – так ведь на ней не одни учёные играют, но и певчие рабы при богатых домах!
Лю Чэн опешил, потом осознал и, поклонившись, отвесил собеседнику почтительный поклон.
Лю Цзили, увидев, что тот понял, ничего больше не сказал, а развернулся и пошёл обратно на рынок – продавать свои циновки и сандалии… Раз досадливый флейтист ушёл, можно ещё, поторговав, продать хоть что-то, чтобы дома меньше попрекали.
―― Я та черта, за которой меньше попреков…
Владыка Гао-цзу основатель… был остр умом и быстр в постижении, обладал многими дарованиями. В детстве воспитывался в доме знатного рода, изучал словесность, счисление, историю и музыку. В юности, скитаясь и добывая пропитание, он овладел ремёслами плетения, верховой езды и стрельбы из лука, а также умением работать в угольной печи, перевозить на лодке, ковать железо и пасти скот – слыл «мастером на все руки».
— «Новое изложение рассказов, в свете ходящих». «Быстрое постижение» ✧ Двенадцатая.
Комментарии