К вечеру Лю Чэн со своими людьми благополучно вернулся в лагерь и, само собой, первым делом отправился к господину Жэню доложить. Женщины и дети, увидев их возвращение, наконец-то позволили себе улыбнуться и поторопились следом, кто за делом, кто из любопытства.
— Молодой господин!
Подойдя к большому раскидистому дереву, третий дед Лю, низко поклонившись, припал к земле перед сидящим на циновке Лю Жэньгуном – выказал почтение со всей возможной строгостью.
Но каково же было его удивление, когда сидящий под деревом на циновке, то есть сам Лю Жэньгун, оказался занят плетением соломенных сандалий! Услышав голос, он поднял голову, и на свету проступили его морщины. — Третий старший брат, брось ты это. Мы и так беженцы, чужие на чужбине, да и в родном Пэнчэне я за всю жизнь так и не выслужил чина, был человеком самым обычным. Мне скоро в землю ложиться – какой из меня молодой господин?
— Что за речи, господин! — Третий дед Лю тут же сделался суров. — Чем хуже положение, тем твёрже мы должны держаться приличий. Если мы сами, в своей семье, начнём пренебрегать достоинством дома, то другие и подавно нас ни в грош ставить будут… Отец ваш был досточтимым правителем округов Яньмэнь и Дайцзюнь, так что вам, по праву, положено зваться молодым господином. Раньше я этого не разумел, а теперь понял – и должен этому правилу следовать.
— Третий старший брат прав, — сдался Лю Жэньгун, нехотя отложил недоплетённую сандалию и, сидя на месте, вяло ответил на поклон, после чего вновь принялся за работу.
Да, именно так. Слова эти вовсе не означали, что третий дед Лю за эти дни вдруг выдал свою дочь замуж за их дальнего родственника Лю Чжи – это будет в гораздо более поздние времена. Сейчас же это слово следовало понимать буквально… «Лан» – почетное обращение к мужчине, а «цзюнь» – указание на положение. «Ланцзюнем» обычно называли тех, кто ещё не поступил на службу, но имел на неё право – в первую очередь, молодых отпрысков знатных кланов. В этом и была особенность эпохи господства аристократических родов. Но именно из этого, вероятно, и выросло более широкое значение этого слова, ставшего впоследствии обращением молодой жены к своему супругу.
Похожим словом, которым зависимые крестьяне называли своего хозяина, было «ланчжу».
А неловкость для Лю Чжи заключалась в том, что он за всю свою жизнь так и не получил должности, да и шансов на это почти не оставалось. Оттого все эти обращения и терзали его слух.
Но вернёмся к делу. Хотя Лю Жэньгун уже ясно дал понять, что разговор ему неприятен, третий дед Лю не мог удержать язык за зубами:
— Господин, вы должны блюсти своё достоинство! Плести сандалии… Не дай бог, увидят вас за этим делом не то что наследники Ванов, Се, Юаней или Чи, а хоть кто-нибудь из этих цзяндунских Гу, Лу, Чжу или Чжанов – засмеют ведь!
Ну это уже слишком!
Даже стоявший позади Лю Ачэн не выдержал: ну какой наследник клана Ван или Се потащится в эту вонючую дыру смотреть на старика, плетущего сандалии? Да если б он их даже и не плёл, а сидел бы себе пеньком – даже когда отец его был ещё правителем, – наследники знатных домов и то на него не взглянули бы, так?
Но третий дед Лю, за эти дни войдя во вкус и набегавшись с Лю Ачэном по рынку, наслушался всяких россказней, набил голову аристократическими правилами и порядком всем надоел.
И всё же, как ни нелепо это было, Лю Чэну пришлось вмешаться, чтобы его успокоить:
— Третий дедушка, не тревожьтесь понапрасну. Вспомните-ка, когда основатель рода Хань, Лю Бэя, был беден, он вместе с матерью-вдовой плел циновки и торговал сандалиями – это даже в исторические хроники попало, и никто его не осмеивал. А мы и вовсе беженцы, все дела по нужде… Вон, еще позавчера кто-то говорил: сам досточтимый Чи, основавший Цзинкоу, когда бежал на юг, с голодухи не имел ни крошки, прятал подаяние земляков за щекой, а вернувшись – выплевывал, чтобы накормить племянника. А потом, гляди, стал сыном государства и вошёл в славу при великой Цзинь. Так что нашему господину Жэню плести сандалии – что за беда? Ещё прославится, и это назовут изящным чудачеством истинного мужа.
— Было такое? — Третий дед Лю явно растерялся.
— Верно! Мы беженцы. Осень кончится – никто не знает, как пережить зиму. Можно ли в такую пору думать о подобных пустяках? — Быстро подхватил и Лю Чжи, спеша перевести разговор. — Ачэн, как сегодня шла торговля? Много ли удалось выменять уксуса и соли?
— Товар расходился неплохо, — затараторил, обгоняя всех, третий дед Лю. — Да только базар тот махонький, а в этом и прошлом году народу с юга набежало много. Добра у всех не ахти, кто торгует циновками, кто сандалиями. За эти дни мы хорошо продавали, другие давно уже коситься начали. А сегодня ещё наткнулись на каких-то молодых господ из знатного дома с вооруженными слугами – дорогу расчищали… Я побоялся задержаться – случится что, да и тигра встретить по дороге тоже не хотелось… Вот и свернулись пораньше. В общем, примерно… примерно… сколько вышло?
— Докладываю господину Жэню и третьему деду, — поспешно добавил стоявший позади Лю Чэн. — Сегодня всего продали двадцать семь циновок и пятьдесят три пары соломенных сандалий. Только вот новых беженцев в последнее время слишком много, уксусная ткань и соль вздорожали страшно. Выменяли мы в итоге ещё меньше, чем позавчера.
Лю Жэньгун нахмурился и, будто по привычке, спросил сам:
— Раз так, что, по-твоему, делать, Ачэн?
— Наши циновки и сандалии плетутся хорошо и много, у нас уже появилась известность, — немедля выдал план Лю Чэн. — А вымениваем мы мало не из-за самих себя – просто тот базар слишком мал, да и в Цзинкоу всё дорожает. Самый простой способ – поискать другие рынки поблизости и развернуть там ещё несколько точек.
— Aй, это мысль… — Лю Чжи, просветлев, уже готов был согласиться.
— Отец, уксус там, соль – это так, мелочи, потерпим как-нибудь. Главное – зима! — В этот момент откуда-то издалека раздался громкий крик. — Сейчас уже середина осени, скоро праздник Двойной девятки, а после него день ото дня будет всё холоднее… Я сегодня встретил земляков из нашего клана Лю из Пэнчэна, они пришли на несколько лет раньше. Они говорят: здесь, дескать, Цзяннань, теплее, чем на севере, но всё равно зимой то и дело снег с ледяным дождём бывает… Отец! Сколько нас – и что нам есть? Где мы будем жить? Неужели о нас так никто и не позаботится?
Оборачиваться, чтобы узнать, кто это, никому не понадобилось – Лю Чэн и сам знал.
Лю Хуцзы, собственной персоной.
Лю Чжи, услышав полный смертельной тревоги крик младшего сына, сжался, и без того глубокие морщины на его лице стали заметнее. Он не нашёлся, что ответить… В сущности, если бы не затянувшаяся правительственная помощь, не крайняя нужда, он бы ни за что не сел плести сандалии вместе со всеми – и уж тем более не научился бы делать это так хорошо.
— Отец, — подошёл поближе коренастый Лю Хуцзы. — Я слышал, великий военачальник вернулся в Гуанлин. Надо пойти поклониться ему, попросить денег и продовольствия… А лучше бы – должности.
Третий дед Лю радостно закивал: чиновником быть – оно всегда правильно. Если господин Жэнь станет чиновником, то и он, дед, разве не возвысится?
Лю Чэн тоже кивнул. Как ни крути – своими ли силами тянуть, в систему ли встраиваться – сперва попросить у начальства ресурсы дело верное. А получится ли, и не выйдет ли чего – это уже другой вопрос.
Но Лю Чжи только покачал головой:
— Я человек простой, ни чина, ни звания, ни славы. В искусстве речи не разбираюсь, канонов не изучал. Великий военачальник пол-Поднебесной обнимает, в Гуанлин вернулся, чтобы готовиться к Северному походу, – с какой стати ему меня принимать?
«Попробовать-то надо! – …мысленно вздохнул Лю Чэн. – …Не получится к военачальнику – найди правителя округа, расспроси земляков, попроси помощи у вождя переселенцев, который пришёл раньше! Всё при нём, господин Жэнь, хорошо – одного не хватает, робок больно». Вслух он, разумеется, ничего не сказал.
— А попробовать-то надо! — И Лю Хуцзы, уже не сдерживаясь, выкрикнул в голос. — Отец! Как узнать, что не получится, если не попробовать? Неужели будем день ото дня всё глубже в дерьмо залезать?
Все вокруг замолчали.
В сущности, это и было главной бедой их отряда беженцев за последние две недели – о них просто забыли!
Нельзя сказать, что чиновники в округе Наньсюйчжоу совсем ничего не делали. Лю Жэньгун отправил своего старшего сына на запад, в Цзиньчэн, административный центр округа Ланъя – просить аудиенции у местных властей. А ему ответили: все мелкие чиновники округа отозваны в Гуачжоу и на гору Бэйгу – помогать размещать новых беженцев; пусть, мол, Лю Шэн возвращается и ждёт.
Что же касается администратора удела Ланъя – шутить изволите? Нынешний администратор Ланъя – сам Юань Чжи, выходец из клана Юань из Чэньцзюня (потомков самого Юань Хуаня)! Его старшая тётка, Юань Нюйхуан, вышла замуж за Инь Хао, губернатора провинции Янчжоу, – надежды двора, который держит фронт против Хуань Вэня. Вторая тётка, Юань Нюйчжэн, вышла замуж за Се Шана, губернатора Юйчжоу и фактического главу клана Се из Чэньцзюня… Обе тётушки к тому же были теми самыми недосягаемыми луноликими, о которых великий генерал Хуань вздыхал всю жизнь, так и не добившись их руки.
А сам господин Юань, хоть и редко блистал в «искусстве речи», не чете Се Аня, но при этом любил изучать каноны. Кто ж осмелится ради каких-то тысячи с лишним дворов беженцев беспокоить его, двадцатитрёхлетнего?
Что касается Гуачжоу – кто-то уж не выдержал и сходил туда глянуть. Тамошние чиновники были при деле, заботились о размещении одиночных беженцев довольно усердно. Возможно, дойдёт весть и до великого военачальника в Гуанлине… Но так или иначе, об отряде господина Жэня никто не вспомнил.
Когда они только пришли, община сама, без организации, начала валить деревья, ставить ограды, собирать хворост – выстроили отхожее место, прорыли сточную канаву. А теперь каждый сам за себя, все в панике, об общественных работах никто и не думает – все ищут способы накопить припасы, а из-за этого даже ссоры и разброд начались.
Но и впрямь выхода не было. Сейчас – после осени, погода на юге ещё терпимая, дары природы не скудны. Все они из бедноты, только и есть что грубая сила – собирательство, охота, рыбалка. Так ещё можно с голоду не умереть. А зима придёт – что делать?
Одна лишь группа по изготовлению циновок и сандалий, кажется, сохраняла боевой дух и уверенность в завтрашнем дне.
Неудивительно, что третий дед Лю так боялся перехода Лю Ачэна на другое место.
Вернёмся к нашему разговору. Лю Жэньгун, припёртый к стенке, с недоплетённой сандалией в руках просидел, опустив голову, с полдня, а потом ответил:
— Великого военачальника так просто не увидишь. Завтра я возьму вас, кого-нибудь из вас, и схожу в Цзянчэн – повидаю командира гарнизона Гао. Он из клана Гао из Бохая, бежал сюда из Ланъя года на два раньше нас. В своё время я ещё в пути угощал их. Я ещё до прихода разузнал, что он теперь командир гарнизона. Потому я и просил поставить нас здесь, поближе к округу Ланъя. Расспрошу его, что к чему, а там и до знатных господ доберёмся.
Все вздохнули с облегчением.
А Лю Чэн, по своему обыкновению, полюбопытствовал и пристал к Лю Хуцзы с расспросами: кто такой этот «командир гарнизона»? Выяснилось, что никакой он, конечно, не генерал – такого официального звания и вовсе не существовало. Если по-настоящему, тот вождь переселенцев по фамилии Гао был всего лишь «командиром отряда» – то есть «чжуанчжу», имел собственное знамя и самостоятельно командовал пятью сотнями человек. Это была обычная военная должность для низовой аристократии или местных сильных домов – своего рода становой хребет армии.
Но после того, как великая Цзинь перенесла столицу на юг, военная система пришла в хаос. К тому же система обороны Цзинкоу была крайне своеобразна: после мятежа Су Цзюня досточтимый Чи Цзянь выстроил вдоль реки восемь крепостей, одиннадцать фортов и тридцать два сигнальных маяка.
В таких условиях одного из таких независимых «чжуанчжу», охранявшего отдельный форт, по обычаю и стали называть «гарнизонным командиром».
Выяснив всё это и примерно догадавшись, что именно этот человек и был главной опорой Лю Жэньгуна на юге, Лю Чэн не стал больше задерживаться.
Он лишь помог разделить уксус и соль, рассудил две семьи, сцепившиеся из-за вязанки рисовой соломы, затем, взяв учётную книгу, мягко указал двум плетельщикам на их недостаточное усердие, а двух других, работавших лучше, похвалил от лица застенчивого господина Жэня и выдал им небольшое вознаграждение в виде растопочного хвороста. Не забыл он похвалить и самого господина Жэня – сказал, что у него руки золотые. Затем углём на деревянной дощечке записал одному ему понятным способом учёт сандалий и циновок. Когда вернулись ещё двое сыновей хозяина, он вместе со всеми поужинал, достал флейту, сыграл для всех «Мох и цветок», почтительно попрощался с Лю Жэньгуном, третьим дедом Лю и остальными и рано ушёл к себе в шалаш, не выказывая ни малейшего сожаления.
Как только он ушёл, у костра, кроме нескольких женщин из клана, убаюкивающих детей, осталась лишь семья самого Лю Чжи, господина Жэня. Лю-отец был человеком ответственным – видно, решил доплести сандалию перед сном, а не бросать.
Двоюродные братья и племянники, по обычаю, молчали. Трое сыновей: старший, Лю Шэн, и второй, Лю Пэй, люди степенные, безмолвствовали; младшего, Лю Хуцзы, хоть и раздражало бездействие отца, он также молчал, потому что отец уже обещал завтра пойти к командиру Гао, а о чём говорить, было неведомо. Все трое просто смотрели, как отец продолжает плести.
Тут снова подошёл третий дед Лю и начал сбивчиво пересказывать события дня.
Лю Жэньгун, человек бывалый, выслушав, понял:
— Третий старший брат боится, что Ачэн уйдёт?
Третий дед Лю кивнул.
— А что с того? — Лю Жэньгун с недоумением оглядел почти доплетённую сандалию. — Вода течёт вниз, человек стремится вверх. Сейчас мы в бедственном положении. Ты говоришь, те однофамильцы уже несколько лет как осели – у них и жильё, и запасы есть наверняка. Разве плохо, если он к ним пойдёт?
— Эти Лю из Пэнчэна, что пришли на два-три года раньше, – это, скорее всего, семья Лю Аганя, — встрял вдруг Лю Хуцзы. — Раньше, в землях к северу от Хуайхэ, они нашим домом уступали. Только их отец был губернатором Гуанлина, так что у них там была своя собственность. Вот и на юге они по-прежнему живут в достатке, а нас – ограбили до нитки… Я сегодня именно их и встретил.
Лю Жэньгун на мгновение опешил, а потом кивнул:
— Понятно. Если они заманивают – место неплохое. Их предки переселились в княжество Пэй несколько поколений назад, а наши – в округ Цяоцзюнь – поколения три. Если считать степень родства… они, пожалуй, и впрямь ближе?
— «Ближе»! — Лю Хуцзы уставился невидящим взглядом в огонь. — Да это, скорее всего, одна ветвь.
— Господин, я не то чтобы говорил, что Ачэн сам, по неблагодарности, собрался уйти. Он и сам, может, ещё не понял. Это та семья его переманивает. — Третий дед Лю, смекнув, что разговор пошёл не туда, поспешил объясниться. Он-то, собственно, хотел лишь намекнуть этой семье: надо бы Ачэну по-человечески оценить его труды, чтоб не сбежал. А вышло, будто он доносит…
— Я знаю, о чём ты, и знаю, что Ачэн – хороший парень, — вздохнул Лю Чжи. — Только, третий старший брат, сами мы сейчас в такой нужде, что хоть как подними, хоть так – всё равно не поднимем. Если он уйдёт, я, честно говоря, только рад буду – для него же лучше. При чём тут неблагодарность? Да что мы для него хорошего сделали?
С этими словами Лю Чжи опустил голову и снова принялся старательно плести.
Все из рода Лю, кроме Лю Хуцзы, который лишь фыркнул, молчали.
Третий дед Лю почувствовал, как у него снова заныла старая рана в уголке рта, и больше не решился ничего говорить.
— Я снова начинаю болеть – разделительная черта…
В те времена говорили: «Основатель династии начал с Цзинкоу, где опорой ему послужил род Лю».
— «Летопись Левобережья». — Пэй Сунчжи, эпоха Ци.
Комментарии