Едва рассвело, Лю Ачэн, спавший по пояс голым, вздрогнул от резкого холода.
Однако на сей раз он не вскочил, как обычно, а остался лежать в своём личном ворохе соломы, уставившись в «потолок», сколоченный из двух развилок дерева… Это была его «комната», и каждая деталь здесь говорила о его особом положении в отряде переселенцев.
И это была не шутка, а чистая правда.
Соломенная куча, на которой он лежал, сама по себе являлась драгоценным общественным достоянием – сырьём для распространённых соломенных сандалий. Ради её сохранности этот стог поместили в самом центре лагеря, на небольшом возвышении, защитив с боков и сзади ручьём и двумя кое-как сложенными из камней и веток стенами, а сверху прикрыв той же корягой-основой.
Сухо, продуваемо, безопасно, тепло, а ещё – хоть как-то защищено от огня и дождя.
Даже в армии такую бы отвели лично чиновнику, заведующему фуражом. А уж в отряде, где одеждой едва прикрывают наготу, это и вовсе были хоромы.
Однако даже в таких элитных апартаментах по ночам теперь стало холодно. Давление нужды снова давало о себе знать.
Теоретически, если удастся и дальше удерживать артель по плетению сандалий и циновок, то лично он будет сыт. Но беда в том, что в разорённом гнезде целых яиц не бывает. Если весь отряд переселенцев развалится, то на что он, Лю Ачэн, сможет опереться, чтобы удержать этих людей?
Лю Жэньгун – смог бы. Лю Ачэн – нет.
Если только Лю Жэньгун, бросая оставшихся, не заберёт его с собой из-за ценности артели сандальщиков.
Это не было пустыми словами. Лю Ачэн уже давно замечал кое-какие мысли Лю Жэньгуна. Этот вождь переселенцев был погружён в уныние, при первых же трудностях искал способ отступить – в нём не было ни капли духа, чтобы, используя столько людских рук, создать что-то сильное… Он держался до сих пор лишь потому, что таков был обычай: пока не припрёт, неудобно рвать с деревенскими и с единокровными.
Но если дойдёт до края, и даже если тот захочет его оставить, кем он тогда будет? Пойдёт к нему в зависимые крестьяне?
К тому же его изначальный план был совершенно иным: он собирался «взять взаймы курицу, чтобы получить яйцо» – и копить деньги, и собирать людей. Люди были самым главным. Если он потеряет этих переселенцев, то когда и в какой год, оставшись в одиночку, он сможет отстроить собственную усадьбу-крепость?
Конечно, думать об этом было ещё рано – ситуация пока не настолько плоха. Может, старый друг Жэньгуна сильно поможет, и всё ещё уладится.
С этой мыслью он наконец сел на своём стогу и осторожно натянул одежду – спать голым по пояс было не для удовольствия, а чтобы не протереть свою единственную верхнюю рубаху.
Одевшись, он спрыгнул со стога, сбегал к ручью прополоскать рот и справить нужду, а затем направился к центру лагеря. Первым, кого он встретил, был братец Ци, который встал пораньше, чтобы покормить козу, боясь, что иначе пропустит время молотьбы соломы. Когда-то, раненого и избитого, его тоже пристроили в артель циновщиков.
Лю Ачэн первым поприветствовал его улыбкой.
Из всех в отряде они были знакомы лучше всех. Даже такой простой человек, как братец Ци, выдавил в ответ слабую улыбку, которая тут же погасла, и он спросил:
— Ачэн, отчего ты улыбаешься каждый день? Все эти дни мы мечемся, каждый сам не свой, все с ума сходят от беспокойства.
— Если небу угодно пролиться дождём, а у нас нет крыши над головой, – всё равно мокнуть. От слёз он мокрый, и от смеха тоже… Так лучше уж смеяться, – с трудом утешил его Лю Ачэн. — К тому же, когда телега доедет до горы, там и дорога найдётся. Не стоит торопиться. Жэньгун как раз ищет помощи через людей.
Мужчина средних лет снова через силу усмехнулся и уставился на свою козу, жевавшую траву.
Лю Ачэн помолчал, а потом, снова улыбнувшись, спросил:
— Братец Ци, ты ведь собирался жениться? В нашем отряде полно вдов, ты парень работящий, может, и без козы жену найдёшь. Жили бы вместе, козу бы растили. А встретится женщина со своей козой – глядишь, козы принесут козлят, те ещё, и через несколько лет станете козьими богатеями… Но, зная твой нрав, тебе сперва надо побольше с людьми разговаривать, да помогать им в работе.
Мужчина залился краской и только отмахивался.
Этот маленький эпизод не стоил внимания. Лю Ачэн перестал его дразнить и поспешил в центр лагеря, к большому костру семьи Лю Жэньгуна. Там он, начав с самого Лю Жэньгуна и кончая несколькими полезными зависимыми крестьянами из его дома, отвесил каждому поклон и поздоровался – так он отмечался на работе. После этого он принялся пересчитывать материалы: в основном дикую коноплю, сухую траву, немного древесной лозы и кучу вчерашней отбитой и подготовленной соломы.
Убедившись, что всё на месте, он пристроился к завтраку шумной семьи Лю Жэньгуна, где было под пятьдесят ртов, не меньше.
И это было действительно пятьдесят с лишним человек: сам Лю Чжи по прозванию Жэньгун, три его сына, две невестки, пять внуков и внучек, четыре дочери, да ещё прибились два зятя с тремя внуками и внучками, затем двоюродный брат со своим семейством – двадцать один человек, двое родных племянников – один с семьёй в девять душ, другой в восемь. И это не считая зависимых крестьян.
По правде говоря, в этом лагере, помимо семьи Лю Чжи, проживало ещё две-три сотни дворов, носивших фамилию Лю. Все они были его дальними родичами, раньше жившими вместе в двух-трёх хуторах на стыке земель Пэнчэна и уезда Пэй. Поэтому, если бы у него было желание, опираясь на эти двести-триста дворов, контролировать людские ресурсы остальных семисот-восьмисот было бы делом естественным и лёгким.
Кого на военную службу – на службу, кого поднимать целину – поднимать, кому плести соломенные туфли – плести.
Такой авторитет, данный происхождением, вызывал у Лю Ачэна жгучую зависть. Именно это и было причиной его плана «взять взаймы курицу, чтобы получить яйцо», и его утренних тревог о будущем.
Без настоящего обедневшего родовитого мужа, который стал бы вождём, переселенцев не собрать. А слабовольный вождь – такая редкость, что днём с огнём не сыщешь. Он был идеальным хозяином для «курицы, несущей яйца». Вот только слабость его оказалась чрезмерной – теперь стало ясно, что это не так уж и хорошо.
После завтрака Лю Хуцзы принялся торопить отца идти на поклон к гарнизонному командиру Гао.
Но Лю Чжи сказал сыновьям: хоть мы и старые знакомые, но являться без спроса негоже. Пусть сперва старший сын отнесёт визитную карточку… Делать нечего. Однако по дороге пару визиток потеряли, пришлось наскоро вырезать из деревяшек новые таблички, выгравировать на них имя. Провозились до полудня, и только тогда старшего сына отправили в путь.
Хорошие новости пришли к вечеру. Посланный вернулся и сообщил, что видел самого командира гарнизона Гао. Тот не стал особо отнекиваться, сказал только, что в эти два дня занят военными делами, а послезавтра после полудня будет свободен и просит господина Жэня прийти на встречу.
Лю Чжи, услышав это, обрадовался. Лю Ачэн и третий дед Лю, стоявшие рядом, тоже обрадовались. Но этим для последних дело и ограничилось: они могли только смотреть со стороны, ожидая утра или вечера. Сами же они занимались своим делом: продолжали плести сандалии и циновки, ходили продавать их на великий тракт Цзинькоу, а также отправляли людей разведывать окрестные рынки.
Стоит заметить, что на следующий день, когда они вышли на рынок, Лю Цзили там не оказалось. То ли он, не выдержав конкуренции с артелью Лю Ачэна, ушёл в другое место, то ли его, не сумевшего выполнить план, «оптимизировал» собственный вождь переселенцев.
А время тем временем подошло к послезавтрашнему дню. Двоюродный брат Лю Жэньгуна ещё c утра сказался больным (поясница, мол), но трое его сыновей, четверо племянников (включая двоих двоюродных) и оба зятя, напротив, приободрились и принялись тщательно прихорашиваться.
Сначала было достали припрятанный на чёрный день олений тулуп, но, взглянув на яркое солнце, честно убрали его обратно и переоделись в обычные летние холщовые халаты. Сам Жэньгун надел шапку цзиньсяньгуань с одной перекладиной, а сыновья и племянники – кто во что горазд: кто такую же цзиньсяньгуань, кто маленькую воинскую шапку, а один зять, который вовсе не смог найти подходящего головного убора, просто обмотал голову повязкой.
Одевшись, Лю Жэньгун велел старшей невестке открыть сундук и достать два куска шёлка приличного вида.
Тут третий дед Лю снова начал своевольничать: заранее собрал два-три десятка лучших молодых здоровяков из лагеря, всем велел взять луки, подогнал последних семерых тощих лошадей и низкорослых мулов. Но Лю Чжи махнул рукой, приказывая им разойтись.
Мол, мы ушли с родных мест просить помощи, а не в солдаты наниматься. Зачем столько народу?
Однако и только с самыми близкими тоже было нельзя: лошадей всего четыре, да один мул навьючен шёлком. Неужели остальным ехать верхом на паршивых ослах, которые и телегу-то тянут с трудом, или идти пешком?
Лю Ачэн, наблюдавший со стороны, понимал: дело было в том, что после ограбления Лю Жэньгун не мог выставить приличных даров. А без подарков вести с собой толпу народа было бы неловко. Вот он и ограничился четырьмя лошадьми, установив предел.
Зятьёв Лю Жэньгуна он сразу исключил. Несколько племянников явно не смирились и попытались сесть на лошадей вместе с сыновьями Лю Чжи, но и это не удалось – уж больно тощие были кони, оставшиеся после того злополучного дня на реке, когда пришлось с поклонами упрашивать хоть кого-то оставить. Взрослый человек поверх другого на такую лошадь уже не помещался.
Поневоле смирившись и не решившись идти пешком, племянники слезли с лошадей и остались стоять в лагере, сложив руки и печально глядя вслед уезжающим.
Но, видно, терзаемый какими-то мыслями, перед самым отъездом Лю Жэньгун оглядел всех и вдруг указал на Лю Чэна, который стоял в стороне с бамбуковой флейтой в руках, наблюдая за суетой:
— Ачэн, ты мал ростом и лёгок. Сможешь сесть на одну лошадь с Аху?
Лю Ачэн, вместо того чтобы обрадоваться, встревожился. Он поспешно выступил вперёд и стал объяснять:
— Жэньгун, я мал годами и не умею ездить верхом. Поезжайте скорее, не задерживайтесь из-за меня. Мне ещё нужно распределять циновки!
Сидящий на лошади Лю Жэньгун и стоящий на земле третий дед Лю одновременно открыли рот, чтобы что-то сказать, но не успели: Лю Хуцзы, который уже давно потерял терпение, незаметно подъехал к Лю Чэну сзади и, не говоря ни слова, протянул руку и дёрнул его. Лю Чэн не посмел сопротивляться – во-первых, боялся учинить скандал, а во-вторых, на нём были только штаны в обтяжку да короткая куртка: порвутся – и носить будет нечего. Пришлось покориться. Он подпрыгнул и оказался за спиной всадника, на одной лошади.
Тут уж никто не проронил ни слова.
Увидев, что всё улажено, Лю Чжи не стал медлить. Старший сын служил проводником, и весь отряд рысью покинул лагерь. Лишь на выезде Лю Чэну, обернувшись, удалось заметить своего подельника, Везилу Лю – того самого, что разделся догола на реке. Везила тащил огромную вязанку хвороста. Лю Чэн, пользуясь моментом, швырнул ему свою бамбуковую флейту, хотя на душе у него по-прежнему было неспокойно.
А всё потому, что он боялся: вдруг Лю Чжи решит сделать из него музыканта-потешника? Или, того хуже, продаст в военный город в зависимые крестьяне?
Вот это было бы поистине адское начало.
Не будем отвлекаться на то, как попавший в прошлое пришелец не знает, где добро, и строит невесть какие догадки. Скажем лишь, что пятеро всадников на четырёх конях, с привязанным сзади мулом, не решаясь пускать лошадей в галоп, двигались всё равно куда быстрее пешего хода. Сначала выехали на великий тракт Цзинькоу, а затем поехали вдоль реки. Ещё до полудня они достигли приречного гарнизонного поста.
Никакого спектакля с «мелким бесом, преграждающим путь», не случилось, хотя вся компания выглядела довольно потрёпанной… Причина была проста: солдаты гарнизона сами были из тех же переселенцев, просто прибыли на пару лет раньше. Они, конечно, знали, что к их командиру Гао, имеющему официальный чин, приехал с визитом такой же вождь переселенцев, только что добравшийся до земель к югу от Янцзы. К тому же их господин, командир гарнизона Гао, ещё раньше дал соответствующие распоряжения.
И действительно, Гао Цзянь, как доложили, проверял оружие и велел пока проводить старого знакомого в зал, пообещав вскорости присоединиться к трапезе. Лю Чжи, разумеется, не стал возражать и прошёл с четырьмя спутниками в зал ожидать.
Там Лю Чжи сел первым, за ним устроились три сына. Лю Чэн, в своей короткой куртке, тоже прошмыгнул внутрь и молча нашёл место позади Лю Хуцзы. Он уже решил: если командир Гао ткнёт в него пальцем и прикажет убираться, он уберётся. Но если не прогонит – останется сидеть здесь.
А ну как велит играть музыку, да ещё и флейту подадут? Что тогда делать? Отказаться наотрез?
Гао Цзянь не заставил себя долго ждать. Ещё до полудня перед залом появились несколько человек, одетых в железные нагрудники ляндан и воинские шапки. Лю Чжи, вздрогнув, поспешно поднялся и, находясь в зале, отвесил торжественный поклон предводителю прибывших. Затем они обменялись рукопожатиями и начали обмениваться любезностями.
Лю Чэн, вместе с тремя сыновьями Лю Чжи, тоже встал для поклона, но при этом украдкой разглядывал Гао Цзяня. Тот оказался куда моложе Лю Чжи – на вид лет тридцати-сорока, с лицом строгим, без тени улыбки. И, не сняв железного доспеха, он и впрямь выглядел по-военному.
Когда с любезностями было покончено, Лю Жэньгун принялся представлять сыновей. Все они называли Гао «дядя-покровитель». Тот, однако, весь разговор оставался неприступен, лишь кивал. От этого Лю Хуцзы явно занервничал.
Дошла очередь и до Лю Чэна. Он тоже, опустив голову, назвал того «дядей-покровителем», но, возможно, из-за крайне бедной одежды, Гао удостоил его лишь чуть более долгим взглядом.
— Это один из наших сородичей, из клана Лю из Пэнчэна. Его дом был в округе Цяоцзюнь. Во время этого похода на юг весь его род погиб, он один чудом спасся и прибился к нам, — с запинкой представил его Лю Чжи.
— Раз он сородич господина Жэня, пусть тоже садится за стол, — не дав Лю Чэну и рта раскрыть, немедленно кивнул Гао Цзянь, ясно показывая отсутствие всякого интереса – ни желания создать трудности, ни желания возвысить.
Семейство Лю, ещё больше оробев, расселось по местам. Лю Чэн внешне оставался невозмутим, но в душе ликовал. Он только что, благодаря авторитету Лю Жэньгуна, заставил ещё одного представителя среднего слоя служилого сословия признать его статус! Если так продолжится, то всего десяток-другой таких людей признает его за своего – и его положение обедневшего выходца из служилых упрочится. Тогда, даже не имея возможности стать чиновником, под этим прикрытием можно будет неплохо нажиться.
В таком случае, ради такого дела можно им и новую мелодию сыграть, когда потребуется.
Но вскоре, когда начали подавать яства, почти все отбросили посторонние мысли и расслабились.
Дело было не в изобилии блюд – как раз наоборот: стол был скудным. Не было вина, подавали дикие овощи, чумизовую кашу и бобовый суп. Правда, был один маленький дикий фазан, которого честно разделили пополам: половину – Гао Цзяню, половину – Лю Чжи. Остальным же, включая двух сидевших напротив низших офицеров фамилии Гао и даже Лю Чэна в его затрапезной одежде, фазана не досталось. Всем – одинаково!
Это было весьма прилично по местным понятиям.
Что поделать – в нынешние времена, когда на севере и юге смута, кто-то беден, кто-то богат, и притом «сегодня богат, завтра беден». Правила приёма гостей испокон веку были не про то, сколько холодных и горячих закусок подать, не про курицу с уткой и рыбу, не про миску с лапшой. Главным было равенство хозяина и гостя.
Что ест хозяин, то ест и гость – вот величайшее уважение.
Разумеется, Лю Чэн этого пока не знал. Но его сначала удостоили места за столом, а затем он впервые попробовал чумизу нового урожая и почувствовал себя совершенно счастливым. Пожалуй, настроение у него было даже лучше, чем у братьев Лю Хуцзы.
После трапезы несколько человек в таких же коротких куртках – то ли зависимых крестьян, то ли работников – убрали почти догола вылизанные миски. Один из них, подросток лет пятнадцати-шестнадцати, с чёрным лицом и руками в сплошных мозолях, когда подавали еду, видно не был. Теперь же, заметив, что среди гостей есть кто-то в такой же простой одежде, он невольно засмотрелся на Лю Чэна. Тому оставалось лишь улыбнуться в ответ.
— Я тот, кто отделён чертой отсутствия длинного халата…
Гао Цзянь, второе имя Вэньчжэнь, был родом из Бохая. Во времена смуты Вэй и Цзинь его предки переселились в Лэань. Когда пришло время самого Цзяня, смута в землях Поздней Чжао заставила его снова двинуться, на сей раз в Цзинкоу. Проходя через Пэнчэн, он был обласкан Жэньгуном, и они стали побратимами на жизнь и на смерть. На следующий год север пришёл в окончательное расстройство; Жэньгун также двинулся на юг до самого Цзинкоу, где, оказавшись в безвыходном положении, снова обратился к Цзяню. Тогда государю-основателю шёл пятнадцатый год, и он также находился среди людей Жэньгуна. Цзянь оценил его, предрекая блестящее будущее и Гао, и Лю.
— «Старая книга Ци». Жизнеописания, цзюань 18.
Комментарии