Когда тот человек швырнул дубину на землю и, не оборачиваясь, зашагал прочь, весь клан Се так и застыл в недоумении.
Первой опомнилась Се Даоюнь. Нахмурившись, она тут же набросилась на брата с упрёком:
— Третий старший брат, я знаю, что клан Лю из Пэнчэна пришёл в упадок после мятежа Ван Дуня, а эти люди и вовсе беженцы, переселенцы, у которых ни рода, ни звания… Но они только что убили для нас тигра! Спасли нам жизнь! А ты не обронил ни слова благодарности. Не боишься, что в других знатных домах, прослышав о таком, станут над тобой смеяться?
Се Цюань на этот раз ответил серьёзно:
— Сестрица, ты не понимаешь. Если бы я с ними заговорил, меня бы как раз и осмеяли все прочие знатные дома.
Се Даоюнь на миг растерялась.
— Он не то хотел сказать! — Младший, Се Аэ, подпрыгнул на месте, выручая сестру. — Брат, эти люди одним только дубьём и тесаками так быстро смогли одолеть тигра – значит, они сильны и отважны, куда сильнее того зверя. А мы, братья и сёстры, при виде одного тигра на горе Хуашань разбегаемся кто куда. Если рассердить этих людей из низов, разве не прикончат они нас в ярости? Ты же сам меня учил: «Благородный муж не стоит под нависшей стеной»!
Се Цюань и Се А-Вэй разинули рты, не в силах вымолвить ни слова, а потом и вовсе перепугались.
К счастью, тот человек, что ушёл первым, остановился поодаль и лишь наблюдал издалека, а остальные, по-прежнему с радостными криками, уже тащили тигра к лагерю – видно, проглотили свою обиду.
На сей раз, памятуя о «благородном муже под стеной», Се Цюань не стал медлить. Он махнул рукой, чтобы счетовод Цянь посторонился, и решил взять дело в свои руки – явить этим низкородным образец истинной аристократической выправки. Авось останется в веках предание об этой встрече.
Но едва те, взвалив на плечи тигра, приблизились шагов на несколько десятков, как порыв ветра донёс удушливый смрад звериной крови. Се А-Вэй открыл было рот, и тотчас же в лёгкие хлынула эта вонь. Он глянул на распухшую, окровавленную морду зверя – из глаз, ноздрей и ушей всё ещё сочилась кровь, – и его захлестнула волна тошноты. Он тут же отвернулся и вырвал прямо на землю, не в силах даже подняться с колен.
Се Даоюнь, окончательно потеряв терпение от беспомощности третьего брата, не обращая внимания на то, что девушке из приличной семьи не пристало, смело шагнула вперёд.
Лю Хуцзы и без того чувствовал себя неуверенно, а тут перед ним, сверкая нарядами, предстала знатная девица лет двенадцати-тринадцати. Он совершенно стушевался, покосился на Лю Ачэна, но тот стоял как истукан, даже бровью не повёл.
Делать нечего, пришлось брать быка за рога. Лю Хуцзы, с трудом выдавил:
— Пэнчэнский Лю… Лю Цзянь… вид… видел… госпожу… Главный военный округ на севере… я… я, мой дом из Пэнчэна сюда… сейчас за округом Ланъя… я с нашими в горах дрова рубил… я…
На середине фразы он уже обливался потом и заикался до невозможности, даже забыл упомянуть заслуги отца и деда. Но, надо отдать ему должное, он был не глуп: уже сообразил, что Лю Ачэн как раз и хотел, чтобы он своим замешательством и заиканием явил «искренность».
Разве мог отпрыск обедневшего, бежавшего на юг рода не смутиться перед такой небожительницей из клана Се тринадцати лет от роду?
Так что, кое-как собравшись, он, следуя наставлениям, назвал себя, объяснил, что пришёл сюда за дровами и лишь случайно повстречал тигра, и после этого попросил отдать им добычу.
Девушка в расшитых шелках выслушала его не перебивая, а потом, к удивлению, улыбнулась:
— Вы потрудились, избавив нас, братьев и сестёр, от тигра. Этот зверь – ваша добыча, с какой же стати нам его «даровать»? Завтра же, когда ваш отец и вы увидите нашего дядю, передайте ему от меня поклон.
Лю Хуцзы, красный как рак, кивнул. У него похолодело внутри: оказывается, эти Се из переулка Уихэн – свойственники самого главного военного округа!
А Лю Ачэн тем временем, сложив руки в поклоне, произнёс:
— Осмелюсь спросить имя госпожи. Я – Лю Чэн из Пэнчэна. И позволю себе ещё одну дерзость.
Се Даоюнь уже поняла, что среди этих троих двое – младшие отпрыски обедневших родов. Теперь же она окончательно это определила. Первый, должно быть, Лю Лан – высокий, сутулый, желчный, с гонором; второй – Лю Цзянь, коренастый, смуглый, застенчивый и чистосердечный, даже трогательный; а третий, Лю Чэн, самый пригожий среди них и такой невозмутимый… Ей стало забавно, и она улыбнулась уже по-настоящему:
— Я третья дочь в своей семье. Имя моё вам негоже знать, но старшие в минувшем году дали мне второе имя – Даоюнь. Говорите же, что хотели. Если могу – непременно исполню.
Лю Чэн, как и все остальные, на миг опешил, покосился на девицу, а потом заговорил:
— Не стану скрывать, госпожа: нас, тысячу с лишним дворов из Пэнчэна, занесло сюда за тысячу ли, мы бедствуем, не знаем, как и зиму пережить… Вот ваши шатры – я вижу, их изрядно изгадил тигр да и мы тоже. Не будет ли ваша милость отдать нам эти полотнища? Мы их выстираем и сошьём из них зимнюю одежду для женщин и детей в нашем лагере.
На этот раз удивилась уже Се Даоюнь. Она мысленно упрекнула себя: она успела подумать, что этот юноша выше остальных, а он, оказывается, такой мелочный, прямо-таки скаредный!
Вспомнился знаменитый военачальник Тао Кань. Его тоже упрекали в скаредности: он и опилки приказывал собирать – на случай гололёда, и тряпьё копил – полы протирать. Уж каких высот достиг, а слава скупца так и пристала к нему, и благородные мужи воротили от него нос. И надо же – такой юный, такой речистый, а берёт пример с дурного!
Старшая сестра клана Се подумала так, но вида не подала, хотя в голосе её появилась холодок. Она равнодушно кивнула:
— Пустяки. Ты прав: раз уж испачкали – берите. Там в шатрах много ещё грязной утвари – котлы, миски, очаги… тоже забирайте.
В отличие от того, как Се Даоюнь назвала своё второе имя и повергла в изумление всю родню, на этот раз никто даже бровью не повёл. Ясно было, что эти вещи они ни за что не возьмут. А то, что эти люди, которые и «обедневшим родом» – то назваться не смеют, так мелочны и жадны, лишь подтверждало всеобщее мнение: не связывайся с простолюдинами!
Лю Чэн и не подозревал, что его поступок прославленная красавица сочла мелочной скаредностью. Узнай он – вряд ли бы расстроился. Напротив, он решил, что знаменитая девушка не зря оставила след в истории: так достойно держится, в столь юные годы, сумела взять на себя разговор, когда братья растерялись, и оказалась столь щедрой и решительной. Он ещё раз от души поблагодарил её, подобрал с земли свою дубину и отошёл.
Так они и ушли – взвалив на плечи тигра, заодно обобрав шатры до самой последней тряпки. Под командой Лю Ачэна, не решаясь возвращаться той же дорогой, они с шумом и гиканьем спустились по западному склону горы Хуашань.
Вот теперь они ликовали по-настоящему: ни один тигр не стоил тех тряпок и утвари, что достались им.
У самого подножия горы Лю Ачэн свернул в сторону и отдал распоряжение Лю Хуцзы:
— Брат Аху, веди людей скорее. Снимите шкуру и всё такое… А мы с братом Цзили тайком обойдём гору снизу, присмотрим за скарбом. Вы, как доберётесь до места, пришлите кого-нибудь тайком через ущелье – нас подменить.
Весь день распоряжался Лю Чэн, да и Лю Хуцзы был по натуре человек решительный. Он уже понял: на Ачэна можно положиться – умён и смел. Спорить не стал, сразу же повёл людей вперёд.
Остались только Лю Чэн и Лю Цзили. Они двинулись в обход.
Осторожно, крадучись, обогнули подножие – ушло на это немало времени. Когда же снова вышли к ручью, то не только брошенный здесь скарб оказался цел, но и место, где стояли шатры, было пусто. Если честно, они, пока тащили оттуда вещи, и так присматривались – знатные Се уже тогда начали сворачиваться. Так что двойная предосторожность была лишь на всякий случай.
Теперь, когда опасность разоблачения миновала, оба наконец расслабились и почувствовали страшную усталость. Не глядя ни на открывавшийся с севера вид на реку, ни на хризантемы, которые можно было бы разглядывать, они просто подобрали кожаный доспех Лю Хуцзы, повалились на траву с южной стороны горы, прямо рядом с брошенным оружием.
Осеннее полуденное солнце – яркое и ласковое – грело землю за спиной, рядом журчал ручей. Не чета той возвышенной радости, что испытывали Се, глядя с высоты на реку, но и этой малости хватило, чтобы развеять усталость нескольких последних дней.
Полежав немного и заметив, что Лю Чэн уже клюёт носом, Лю Цзили не выдержал:
— Моя сегодняшняя вина. Не сдержался – малый гнев погубил дело. Пусть и не великое это было дело, а всё же – шанс перевернуть жизнь. Едва не загубил.
Да когда ж это кончится?!
Чуть задремлешь – и на тебе!
Лю Чэн, хоть и потерял терпение, всё же собрался с силами и ответил:
— Брат Цзили, что ты такое говоришь? Я бы на твоём месте тоже разозлился: так явно смотреть свысока… К тому же, хоть мы и оплошали сегодня, но ведь, с их точки зрения, мы для них тигра убили? Почему же они так себя вели? Вспомни слова великого полководца Хуаня: «Не будь я таковым, стали бы вы, господа, так спокойно беседовать?»
— Слышал я эти слова Хуаня, — кивнул Лю Цзили, но заметно было, что он всё ещё не в духе. — Да не о них речь. Они такие и есть, это их обычное поведение. Я о нас…
— О нас?
— Да. Я не сдержался. А ты – сдержался. Мало того – добровольно пошёл на унижение, выпрашивал эти тряпки для наших баб и детишек…
— Ну и что с того? Мы сидим без гроша, завтра не знаем, будем ли живы. Если такое «унижение» приносит столько отличной ткани – я готов унижаться хоть каждый день. — Лю Чэну это казалось настолько очевидным, что он даже растерялся. — Брат Цзили, человек должен выжить, чтобы говорить о чём-то ещё. К тому же… позволь тебе сказать: спасти человеческую жизнь – вот это и есть самое благородное дело. Эти молокососы из Чэньцзюня этого не понимают. Ты-то должен понимать. Ты повидал в жизни больше моего.
— Вот это меня и смущает больше всего. — Лю Цзили вздохнул. — Я часто думаю: судьба у нас с тобой похожая, но я попал сюда на пару лет раньше. Два-три года я перемогался, пытался забыть всё это, а всё равно злюсь, считаюсь… Ты же только что с юга, тебе всего пятнадцать-шестнадцать – как ты это терпишь? И так легко, будто и нет ничего?
Лю Чэн и сам не знал, что ответить. Но ответить было надо:
— Просто заставляю себя видеть вещи такими, какие они есть.
Лю Цзили, так и лежа на спине, не мог ни кивнуть, ни покачать головой. Он только покосился на юношу – непонятно было, что у него на уме, – но разговор на этом угас.
Через некоторое время, видимо желая разрядить обстановку, горбатый Цзили вдруг спросил:
— Ачэну сейчас, поди, лет пятнадцать-шестнадцать – самый возраст, когда знатные юноши начинают подумывать о браке. Вот сегодня ты столько девушек из клана Се повидал… Не думал ли ты, что когда-нибудь сможешь взять в жёны Се?
— Этой Се Даоюнь, поди, уже брак обсуждают. И муж ей будет из клана Ван из Ланъя или из такого же знатного рода. — Лю Ачэн мотнул головой, пытаясь стряхнуть дремоту, но вопрос показался ему таким нелепым, что он чуть не рассмеялся. — Через два-три года, а то и через год-другой, она уже замуж выйдет. А я через два-три года буду рад, если хоть кусок хлеба будет. Или у вас на юге другие порядки: девушкам до двадцати трёх-четырёх лет замуж не выходить?
— Я сказал: «девушку из клана Се», а не «Се Даоюнь». — Усмехнулся Лю Цзили.
Лю Ачэн задумался на мгновение, а потом покачал головой:
— Даже если бы у меня было достаточно сил, чтобы взять в жёны девушку из Се, и даже если бы я не был женат, я бы всё равно не женился на Се.
— А на ком бы ты женился? На Ван? Или на принцессе? — Лю Цзили стало действительно любопытно.
— Если уж мечтать, то я бы взял в жёны девушку из Шэнь. — Лю Чэн ответил совершенно серьёзно.
— Шэнь… клан Шэнь из Усина?
— Да.
— Вот этого я не понимаю. Мы же говорим «если»… Если ты сможешь взять в жёны девушку из Се, зачем тебе какая-то «южная енотовидная собака» из Шэнь?
— У них деньги есть! — Ответил Лю Чэн с полной откровенностью и, достав из-за пазухи монету Шэня, дунул на неё. — Я всего месяц в Цзинкоу, но уже знаю: среди всех родов Цзяндуна у Шэней больше всего богатства! Если удастся взять в жёны девушку из Шэнь… хм… если удастся, то можно будет занять у них денег и оружия, связаться с нашими беженцами с севера в Цзинкоу – и сразу собрать двадцать-тридцать отборнейших отрядов Северного Удела. А там и в поход на север!
Последнюю фразу он добавил на ходу, а про себя подумал: клан Шэнь даже наставнику Ду такой роскошный укреплённый хутор отвалил! Если станешь зятем Шэней – мечта о собственном хуторе сбудется в тот же миг! Всю жизнь можно будет не работать!
— Но если можно взять в жёны девушку из Се или Ванов, то сразу получишь влияние и станешь главным военным округом, а потом поведёшь императорскую армию на север. Разве это не лучше? — Лю Лан явно недоумевал.
— Брат Цзили, во-первых, не думай, что Ваны и Се дураки и дадут зятю военную власть. Ты посмотри, какие должности у их глав семей, – они тоже понимают, что армию нужно держать в своих руках. Во-вторых, если выступать на север с императорской армией, таким как мы, доверять будут только своим, из Цзинкоу. В-третьих, если поход не удастся – ещё ладно. А если добьёшься хоть малого успеха – будь уверен, Ваны и Се тут же начнут ставить палки в колёса. А вот Усинские Шэни, эти южные богатеи второго сорта, будут охотно снабжать тебя деньгами ради собственного политического будущего. — Лю Ачэн говорил с полной убеждённостью. — Впрочем, если уж доживёшь до такого, что сможешь взять в жёны Се, то, боюсь, брак уже будет не личным делом.
Лю Цзили снова замолчал.
Через мгновение уже Лю Чэн, которого только что клонило в сон, вдруг воспрял духом и начал донимать приятеля:
— А ты, брат Цзили? Если бы ты мог взять в жёны девушку из Се – взял бы?
— Нет. — Горбатый Цзили решительно мотнул головой.
— Почему? — Теперь уже Лю Ачэн загорелся любопытством.
— Если бы дошло до такого, я бы женился на принцессе. — Лю Цзили ответил с той же откровенностью. — Это подняло бы имя нашего Пэнчэнского клана Лю.
Лю Ачэн с уважением кивнул… помечтать-то можно.
А Лю Цзили и сам понял, что хватил через край, и неловко усмехнулся:
— Нет, это мы совсем размечтались. Принцессы, Се, Шэни… Ещё неизвестно, увидим ли мы завтра главного военного округа, перезимует ли наш лагерь как следует… А мы, увидев одну девчонку из Се, уже напридумывали себе невесть что! Днём грез! Стыд и срам перед дедами и отцами!
— Мечты, — прищурился Лю Чэн, глядя на солнце, уже клонившееся к западу. В голосе его слышалось нечто иное. — Но человеку нужно мечтать, чтобы жить. И он должен мечтать. Если не мечтать – в этом мире девяти из десяти простых людей останется только помереть с тоски. В нашем лагере каждый живёт мечтой. А уж после того случая на реке Хуайхэ – тем более.
— Эти знатные семейства на горе Хуашань, которые забираются повыше, чтобы любоваться хризантемами, – они же богаты донельзя, а всё равно целыми днями толкуют о сокровенном да принимают «порошок пяти минералов». Разве это не мечта? «Школа Небесных Наставников» и буддисты просто наперегонки сочиняют для всех сны! А мы? Разве сейчас мы только баб себе выдумываем? Раньше мы мечтали о великом походе на север, о возрождении рода – разве это не мечта?
— Так что, я считаю: почему нельзя человеку мечтать?
— Но мечта – она и есть мечта… — не выдержал Лю Цзили.
— Верно, мечта – она и есть мечта. Поэтому нельзя в ней утопать. Надо мечтать и одновременно оставаться трезвым! — Высказал своё мнение Лю Чэн. Это было искренним итогом его размышлений о том, что с ним произошло за этот месяц. — Я же только что сказал: надо видеть вещи такими, каковы они есть. Это чистая правда… Мы дожили до такого – надо и страдать, и жить полной жизнью. Одно другому не мешает. Так мы сможем продержаться. И тогда, может быть, один шанс из тысячи, что мечта сбудется. По крайней мере, я себя так настраиваю.
— Лю Ачэн, Лю Ачэн… — Лю Цзили вздохнул ещё раз. Ему снова было нечего сказать.
Но через миг он всё же с трудом спросил:
— Я знаю, ты не хочешь отвечать. Можешь не отвечать. Но я всё равно спрошу: кто были твои отец и дед? Род Лю из Пэнчэна хоть и велик, но у нас всё на счету. Я знаю все ответвления.
Раньше, услышав такой вопрос, Лю Ачэн напрягся бы до предела и пустился в объяснения. Но сейчас, неизвестно почему, он чувствовал себя совершенно спокойно и открыто. Он просто закрыл глаза и ничего не ответил.
Солнце по-прежнему пригревало, осенний ветер шелестел травой. Тело его налилось приятной истомой, накатила усталость, и он наконец уснул.
— Я – разделительная линия «уснул»…
Лан [Лю Лан] с юных лет лелеял великие замыслы, но с тех пор, как бежал на юг, его преследовали неудачи, и он не мог подняться. Однажды, снова изгнанный сородичами, он в одиночку проходил мимо горы Хуашань. В ту ночь сияла полная луна, и великая река струилась, словно шёлковая лента. Глядя на неё, он вздохнул: «Цзили, Цзили! Если, чтобы обрести счастье, нужно принять семь бед и восемь страданий, то в чём же радость жизни? Если река сжалится надо мной, пусть пошлёт мне счастье». В ту же луну он встретил Первого императора [будущего основателя династии] у горного ручья.
— «Продолжение „Записей о поисках духов“». Составил Тао Цянь [при династии] Ци.
Комментарии