Тигриное мясо – так себе.
Кислым, жёстким, отдаёт землёй, да к тому же пряностей в помине нет – для беженцев с Хуайхэ, что ни говори, а это ли не редкое лакомство!
Всё-таки мясо!
Даже бульон нельзя было выбрасывать – он-то с жирком.
Огромный южно-китайский тигр, под триста цзиней весом, а когда с него сняли шкуру, выпотрошили и обмыли кишки, осталось всё равно под двести с лишним цзиней чистого мяса. В лагере, правда, народ всё тек и тек, но всё ещё числилось добрых восемьсот-девятьсот дворов, две тысячи шестьсот-семьсот душ, так что по куску на каждого, конечно, не раздашь.
На деле те молодцы, что ходили на тигра, получили по пол-цзиня каждый – поставили глиняные горшки прямо на очаг у Лю Жэньгуна и сварили себе. Остальное обобрали с костей и разделили по прежним походным артелям: артель мужиков получала цзинь на десятерых, артель баб с ребятишками – полцзиня на десятерых. А те несколько цзиней, что остались сверх, да требуху, да тигриные кости – их отдали тем, кто плёл циновки и лапти, которые хоть и были в основном стариками да слабыми, но работали больше всех, да ещё тем, кто побольше дров носил, да тем, кто без дела не сидел. Всех их позвали к большому костру перед шатром Лю Жэньгуна, и они дохлёбывали вторую очередь мясного варева, давились второй порцией бульона из тех же глиняных горшков.
После того как мясо было поделено вкруговую, принялись за утварь. Утварь делили после еды – чтобы не мешать народу набивать брюхо, ибо, по словам одного деда с бородой, сплошь в сале, тигра варить надо непременно в глиняном горшке, а в железном котле – это не комильфо. А ткань, то бишь те самые пологи, – целая куча валялась на пустыре, где обычно плели лапти, и стала теперь самым ценным добром в лагере. Сотни глаз впились в неё, и нельзя было приступать к дележу, не насытившись.
Сначала принялись мерить: понять бы, сколько её там. В нынешние времена ширина ткацкого стана у всех примерно одинаковая – почти все полотна были шириной в полметра. Значит, только измерив длину, можно было легко вычислить количество.
Надо признать, эти верхушечные кланы и впрямь прибрали к рукам всё, что только можно в этом обществе. За родом Се всегда числилась слава утончённости и изящества. Однако стоило лишь молодым отпрыскам этого клана поехать на гору Хуашань – на высоты, чтобы полюбоваться цветами, – и они запросто бросили там без малого сотню кусков ткани.
И правда: чтобы поставить пологи, скрыться от чужих глаз и укрыться от ветра, надо накладывать по три-четыре слоя полотна, наращивая высоту, да ещё чтобы несколько десятков молодых аристократов могли в своё удовольствие отдыхать, чай пить, в го играть, книги читать, стихи слагать. Даже если слуги и служанки оставались снаружи, всё равно приходилось огораживать с севера, юга, востока и запада по десять-двадцать чжанов, да ещё ставить отдельные нужники и кухни, да ещё устилать землю, чтобы не пачкать ноги господам, и так далее и тому подобное.
К тому же в те времена меры длины были мелкими: один кусок ткани – сорок чи, почти десять метров в пересчёте на более поздние меры. Всё складывалось одно к одному, по мелочам, так что набрать сотню кусков не составляло труда.
На деле, когда измерили внутренний валик, в который Лю Жэньгун заворачивал свои ткани, оказалось, что их целых девяносто три куска и ещё семь чи! И всё это было первосортное летнее конопляное полотно!
Впрочем, эта цифра хороша лишь в сравнении с кем попало. Пройдёт немного лет, и главнокомандующему Хуаню пожалуют триста тысяч кусков… А если заглянуть в прошлое, то соседям рода Се, клану Ван, этим высшим вратам, запросто жаловали по нескольку десятков тысяч кусков – дело обычное, так что неудивительно, что они не больно-то ценили такие вещи.
Но был и другой, куда более насущный факт: если учитывать текущий уровень налогов, объявленный государством, то один двор работоспособного мужчины должен был вносить в год всего полкуска ткани… И пусть там были и другие поборы, и земельный налог считался иначе, и на деле было всё не так, но в законе значилось: с каждого двора, где есть работник-мужчина, полагается полкуска ткани. Это означало, что Лю Ачэн запросто выпросил из рукавов семьи Се почти двести годовых налогов со дворов.
А ещё это означало, что Лю Ачэну придётся с величайшей осторожностью распределять это богатство, способное поколебать самые устои всего отряда.
Да, начиная с тигриного мяса, всем распоряжался именно этот юнец.
После обеда все мужчины из семьи Лю Жэньгуна отправились с племянником Гао Цзяня, Гао Хэном, к подножию горы Бэйгу – готовиться к аудиенции вернувшегося в крепость Тевэн главного военного округа Чу Поу. Единственный, кто не пошёл с ними, был Лю Хуцзы, да и тот поторапливался: ободрав шкуру, счистив с неё мясо, натерев крупной солью, не притронувшись ни к куску тигрятины за ужином, он, как человек опытный и отчаянный, сел на коня и умчался следом. Говорил, заночует у Лю Аганя, а наутро, чуть свет, встретится с отцом и братом, чтобы не опоздать и к самому главному военному округу.
При таком раскладе естественным руководителем лагеря беженцев становился… становился двоюродный брат Лю Чжи, господина Лю Жэня.
Но Лю Ачэн даже не подумал обращаться к нему или считаться с ним. После обеда его привели обратно, уже с оружием, а Лю Хуцзы как раз возился с тигриной шкурой, явно собираясь умотать. Молодцы, что днём ходили на тигра, почти рефлекторно обступили Лю Чэна и Лю Цзили, глядя на них с жадным нетерпением.
Затем этого Лю Цзили, только-только появившегося в лагере несколько дней назад, тоже почти сразу отодвинули в сторону: охотники сами потребовали, чтобы распределением занимался этот юный господин, Лю Ачэн.
В таких обстоятельствах не только двоюродный брат Лю Чжи, но даже номинальный начальник Лю Чэна – третий дед Лю – только прятал руки в рукава и наблюдал издали, не делая попыток вмешаться. А Лю Ачэн и не думал отказываться. Попросил у старшей сестры Лю Хуцзы весы, попросил валик для ткани, который можно было использовать как меру длины, самолично взял нож и принялся взвешивать и делить.
Начинали с мяса – каждый человек, каждая артель получали мясо прямо из его рук.
Затем разделили утварь. Никакого золота не нашли, серебро и медную утварь оставили, железо поделили по артелям. Нескольким артелям ничего не досталось, но те, кто получил большие железные котлы, должны были отдать свои старые глиняные горшки тем, кто остался без ничего.
Наконец, принялись мерить ткань.
— Поступаем по-старому, — решил Лю Ачэн, лишь на миг замешкавшись и отбросив лишние мысли. Он назвал самый верный способ дележа. — Тридцать семь человек, что ходили на тигра, получают по одному куску ткани каждый!
Едва слова сорвались с языка, как в сумерках взвились ликующие крики.
Ничего не поделаешь: дележка ткани предполагала много споров. Но для Лю Ачэна тут был один-единственный ключевой вопрос: хочешь ли ты кормить всех из общего котла?
Если всем из общего котла, то эти без малого сто кусков можно было разделить поровну.
Без малого сто кусков – это почти четыре тысячи чи. Если разделить на всех, то на каждый двор выйдет по четыре чи ткани… Но тут первая загвоздка: охотники на тигра будут крайне недовольны, и этот план может просто не пройти. Вторая загвоздка: на семью по три-четыре чи ткани зиму не переживёшь. Надо знать: на летние штаны для трёхлетнего мальца нужно пять чи.
Можно, конечно, поступить ещё более радикально: всю ткань отдать женщинам, детям, вдовам и сиротам. Это намного повысит шансы лагеря пережить зиму.
Однако этот, казалось бы, более разумный план выполнить на деле было куда труднее, чем разделить поровну. Сопротивление ему оказывали не только охотники, но и весь отряд беженцев. Даже если бы удалось настоять на своём и настоящий дележ состоялся, эти женщины, дети и старики всё равно не смогли бы удержать ткань.
В любом отряде беженцев есть чёткая иерархия: мужики, бабы с детьми; свои, Лю, и чужаки; целые семьи и одиночки. С тех пор как появился Лю Ачэн, те, у кого было ремесло, отделились от тех, кто просто гнул спину.
А главное: это время – время клановых ворот, когда у людей и в мыслях нет всеобщего равенства. Заботиться о вдовах и сиротах – это природный инстинкт. Но когда дело доходит до выживания в смутные времена, в ход идёт совсем другая логика.
Однако, если судить по жизненному опыту Лю Ачэна, в смутные времена непременно надо прикидываться добреньким. Только так можно получить максимальную отдачу минимальной ценой – привлечь к себе людские сердца, а люди – это основа любого дела.
Но при условии, что у тебя есть авторитет, ресурсы или какая-то особая, напряжённая обстановка, чтобы проводить соответствующие действия. Иначе – лишь навлечёшь на себя позор.
Вот почему, перебрав в уме сотни вариантов, Лю Ачэн быстро принял решение: делить по самому выгодному, самому практичному и самому понятному этим людям способу.
Он снова взял в руки тот самый нож, которым резал мясо, и, разрезая ещё не стиранное полотно, принялся раздавать его, одного за другим.
Тридцать семь человек, включая самого Лю Чэна и Лю Цзили, первым делом получили по одному куску ткани. Лю Хуцзы не было, но Лю Чэн оставил и для этого прохвоста один кусок. Оставшихся пяти с лишним десятков кусков хватило на то, чтобы вспомнить всех «лучших работников и артелей», которых отмечали раньше в походе и на стоянке, и тех, кто при разделе мяса получил побольше. Он кликнул их, насколько хватило памяти, и выдал каждому по десять чи ткани – четверть куска. Такая норма с грехом пополам годилась, чтобы сшить взрослому человеку зимнюю одежду.
А уж кто им эти зимние одежды будет шить, будут ли они набивать листьями, соломой или вонючими, колючими утиными перьями – это уже их забота.
Когда раздача закончилась, осталось ещё кусков десять-двенадцать. Наконец он подозвал знакомого, стоявшего в стороне:
— Третий дед, эти штук десять – тебе.
Третий дед Лю целый день смотрел, и врать не станешь: от жадности глаза разбегались. Но если раньше ему не дали даже десяти чи ткани и он злился, то теперь, когда ему сразу вручали десять с лишним кусков, он и взять боялся! А ну как ночью кто-нибудь снова приложится ножнами по зубам?
Он поспешно замахал руками.
— Не всё тебе, дед. Один кусок себе оставь, а остальное – твоим авторитетом да другим людям. — Возле центрального очага лагеря, на виду у многих всё ещё возбуждённых людей, Лю Чэн говорил всё так же прямо. — Остаток, по-хорошему, надо бы отдать женщинам с детьми. Но у нас их слишком много, всех не оделить… Да и лагерь этот держится на авторитете господина Жэня, и охоту затеял брат Аху. О родовой ветви клана Лю из Пэнчэна тоже надо позаботиться… Все мы из одного корня, из одних мест, знаем друг друга вдоль и поперёк. Ты возьми и раздай по возможности тем женщинам, детям, вдовам и сиротам из нашего рода Лю. Зимой авось кто-нибудь да переживёт.
— Чэн всё продумал, я же говорил, что ты не станешь забывать свой род и свою ветвь! Это дело я беру на себя. — Третий дед Лю, обрадовавшись, подошёл и сгрёб ткани в охапку.
И тут, обернувшись, он заметил семью двоюродного брата Лю Жэньгуна по ту сторону костра. Он не удержался и, надув губы, подсказал:
— Чэн, с этой семьёй всё ясно. А с твоими домашними, молодым господином, ты заранее говорил?
Чёрта с два он говорил!
Лю Ачэн поспешно закивал:
— Я с братом Аху договорился.
Только тогда третий дед Лю окончательно повеселел. Но, уже собравшись уходить, он будто вспомнил что-то и обернулся снова:
— Чэн, я сегодня слышал, что ты сам столько трудился. Неужто не возьмёшь себе лишних два куска? Никто слова не скажет.
— У меня уже есть зимняя одежда, я её просто не надевал. — Лю Чэн решительно отказался. — К тому же мы с Аху договорились. Если я возьму лишнее, сколько же тогда останется семье господина Жэня? А женщинам с детьми и вовсе ничего не достанется.
Третий дед Лю, услышав такие слова, наконец ушёл.
Тогда Лю Чэн собрал оставленные у костра несколько предметов серебряной и медной утвари – котлы, курильницы – и на глазах у всех понёс их к шатру семьи Лю Жэньгуна. Кликнул старшую сестру Лю Хуцзы, которая, похлебав бульона, всё ещё пряталась внутри, и сказал с твёрдой уверенностью:
— Старшая сестра, это самое ценное добро. Медные вещи тяжелы, пусть пока полежат, пригодятся в холода. А серебряные… ты их здесь оставишь или завернёшь и завтра отправишь на гору Бэйгу, чтобы выменять на деньги для подношений?
Старшая сестра Лю Хуцзы, явно растерявшись, пробормотала в ответ:
— Ахэн разве не говорил с Аху?
— Откуда же? Всё это добыто только после обеда, — покачал головой Лю Чэн.
Старшая сестра Лю Хуцзы совсем растерялась. А тут ещё снаружи, у костра, сколько глаз на неё смотрит – не счесть! Она, разволновавшись, махнула рукой:
— Раз так, Ачэн, распоряжайся сам. Как же тебе не верить?
— Тогда ты пока оставь у себя, а завтра утром отдай мне серебро. Я с братом Цзили схожу к подножию горы Бэйгу – глядишь, помогу господину Жэню. — Лю Чэн назвал окончательный порядок.
Старшая сестра Лю Хуцзы только и смогла, что поддакнуть. Забрала свёрток с серебром и медью и скрылась в шатре.
В тот вечер, до самой ночи, в лагере стоял шум и гам.
Это и понятно: многие из охотников на тигра были холостяками. Наевшись досыта и получив по куску ткани… обычно, когда у тебя на Хуайхэ есть дом и хозяйство, такой кусок мог бы пойти в приданое, а уж теперь-то и подавно!
И кто-то, неведомо с чего, подал пример – и они, один за другим, на скорую руку стали женихами.
Как говорится, и жену нашли, и зимнюю одежду тебе сошьют.
Они ещё хотели позвать Лю Ачэна на свадьбу – пусть бы помог с обрядом. Но тот, неизвестно что удумав, в такой удобный момент, чтобы привлечь к себе сердца, только рукой махнул: молод, мол, не гожусь я для таких дел. И вместо себя посоветовал третьего деда Лю, деда Вана и других стариков, сведущих в подобных делах.
Лю Цзили, стоявший рядом, едва сдерживался, чтобы не встрять.
А в лагере, разумеется, хватало пересудов и недовольства. То какая-нибудь баба из чужаков, с ребёнком на руках, вполголоса ворчала. То невестка Лю Хуцзы не выдерживала и бежала жаловаться золовке. Всё это стало привычным делом.
Наутро Лю Ачэн встал спозаранку, как обычно, поел и принялся распределять работу – кому лапти плести, кому циновки.
Но многие были рассеянны, и третий дед Лю даже тайком пришёл жаловаться.
— Что ты, дед? — Удивился Лю Чэн.
— Вчера ночью из дома брата господина Жэня послали своих баб к нему в шатёр – шептаться. Велели старшей сестре Хуцзы не отдавать тебе сегодня серебро, мол, ты прикарманишь его и сбежишь с этим Лю Цзили к кому-нибудь другому. — Третий дед Лю кипел от возмущения. — Моя невестка там же помогала взвешивать утварь и всё слышала.
— Ну и что с того? Тогда не поеду. Я же вчера сказал старшей сестре: пусть решает сама. Эта утварь и так для семьи господина Жэня. — Лю Ачэн говорил как обычно, но почему-то голос его звучал не так бодро, как всегда.
А это было странно.
Надо знать, что Лю Ачэн был человеком, который, когда все вокруг тревожились, всегда оставался весёлым. Любые беды и невзгоды не могли его сломить. А теперь, когда лагерь беженцев вдруг зажил как на дрожжах – там к самому главному военному округу с большими делами, тут, надо же, на тигра охотились и сто кусков ткани добыли, народ даже жениться начал, – надо бы радоваться.
А он был спокоен, будто ничего и не случилось.
Впрочем, третий дед Лю решил, что это понятно: Чэн просто рассердился, что в отсутствие господина Жэня какие-то бабы и младшие ветви начали жадничать, не понимая, что такое поощрение и наказание. Ведь Чэн сделал всё, что мог, а вчера вечером раздай он ткань по-другому или оставь всё семье господина Жэня – вот тогда бы началось!
Но третий дед Лю был всего лишь дальней роднёй господина Жэня, поэтому мог лишь слегка намекнуть, а говорить прямо не решился.
Лю Чэн, разумеется, и не догадывался, что третий дед напридумывал целую историю… Мысли его были гораздо проще: эта масштабная раздача заставила его до глубины души осознать, что беженцам с Хуайхэ будет очень трудно выжить на Южном Сюйчжоу.
Одному человеку ещё можно помочь. Можно выделить несколько десятков или сотню крепких мужчин или тех, у кого есть ремесло. Но, судя по масштабу в три тысячи человек, такому сообществу, полностью лишённому средств производства, невероятно трудно безболезненно перейти к нормальной производительной деятельности.
Количество переходит в качество.
Не говоря уже о том, что, когда людей много, обязательно появятся чудаки и время от времени будут случаться тяжкие происшествия, которые в обычной жизни считались бы редкостью. Если смотреть на вещи в целом, то потребность в припасах такова, что с ней не справиться усилиями одного человека… Сто кусков ткани, годовой налог с двухсот дворов, а пользы от них на всю зиму – кот наплакал.
Нетрудно представить: даже если эта зима каким-то чудом будет прожита, сколько же лет уйдёт на то, чтобы, помимо расчистки земли, накопить на дома, одежду, орудия труда, скотину? А если случится ещё какой-нибудь мор или беда, сколько же сил уйдёт на то, чтобы начать всё заново?
Неудивительно, что господин Лю Жэнь каждый день мечтает бросить этих людей и сбежать. Неудивительно, что великая Цзинь специально учредила белые реестры, не взимала податей, не назначала повинностей. А если бы ещё и повинности с налогами – сколько бы ни пришло беженцев, столько бы и стало разбойников.
И впрямь: лучше уж пойти в разбойники и грабить!
Разумеется, Лю Ачэн, додумавшись до этого, не только горевал о народе и общем деле. Он вновь остро осознал, насколько трудна его собственная, корыстная мечта об укреплённой усадьбе. Построить усадьбу, видимо, будет очень трудно! Не говоря уже о таких высококлассных конкурентах, как Тяньшидао. Даже если конкурентов нет вовсе, одно только строительство, скорее всего, не завершится и за три-пять лет. А уж о том, чтобы создать такое же замкнутое экономическое колесо, как у соседей, и речи быть не может!
Что же делать?!
Ведь у меня была отличная карта, и я ничего не сделал неправильно! Даже до сегодняшнего дня, кажется, все отделы, которые я создал, и все проекты, за которые я отвечал, удались? И с фиктивной фамилией всё прошло гладко?
Вот только всё получалось, а в итоге – до чего же я дожил?
Может, чуть-чуть подкорректировать цели, снизить планку?
В этих тревожных мыслях о народе и судьбах мира, не иначе как почувствовав что-то неладное, к нему сама пришла старшая сестра Лю Хуцзы и принесла завернутое серебро.
Лю Ачэн, поглощённый своими думами, не сказал ни слова лишнего, лишь низко поклонился и принял свёрток.
— Я кланяюсь – разделительная черта…
Когда Первый Император познал все тяготы скитаний, он понял: в любом деле главное – человек, и даже самое малое решение выносится на суд всех.
— «Летопись Левобережья», Пэй Сунчжи из Ци.
Комментарии