Устроив все дела в лагере, оба Лю тотчас тронулись в путь – с таким же спокойствием, словно собрались разложить на рынке товар.
Более того, они отправились в дорогу вместе с третьим дедом Лю и его людьми, и лишь у великого тракта Цзинькоу те остались торговать циновками и зимними соломенными сандалиями на диком рынке. А Лю Ачэн с Лю Цзили, запрятав мешочек с серебряной утварью в заранее приготовленный большой куль соломы, погнали мула дальше на восток, прямо к подножию горы Бэйгу.
Великий тракт Цзинькоу был важнейшим казенным трактом Великой Цзинь, и его просторность не требовала лишних слов. Однако путь их был полон помех и задержек. Лю Цзили заметил некоторую перемену в настроении Лю Ачэна и хотел было расспросить, да так и не решился.
Причина была проста: встречных людей, особенно тех, кто двигался на восток, оказалось слишком много.
Тут были и караваны высшей аристократии, и отряды низовых шляхтичей вроде Лю Жэньгуна, в которых без труда угадывались вожди переселенцев, и чиновники всех рангов из области Наньсюйчжоу – все они спешили к подножию Бэйгу. Столько народу, и каждый норовил представиться великому наставнику: мол, пусть императорская армия разбита, пусть он утратил былое могущество, но он все равно отец самой императрицы, регентши, он небо всего Наньсюйчжоу. И именно в такой момент надлежало явить свою преданность.
При таком множестве людей, да еще с примкнувшими к ним мелкими прихлебателями вроде Лю Ачэна и Лю Цзили, да с купцами, волей-неволей следовавшими той же дорогой, – как же было не столпиться?
Особенно тяжко приходилось нашим двум Лю, у которых был лишь мул, на коего нельзя было сесть верхом. Едва сзади показывался чей-нибудь караван или конный отряд – уступай дорогу. Так они и плелись, уворачиваясь, прячась, и к исходу дня, когда ноги гудели и подкашивались от усталости, до места оставалось еще целых тридцать ли.
Хорошо еще, Лю Цзили знал здешние края. Хотя он и не мог сыскать для ночлега зажиточный дом вроде того, что держал Лю Агань, но успел до темноты отыскать поселок при крепости. За восемь монет Шэня каждому перепало по грубому колобку вареного риса да по чашке пустого отварного бульона с креветками, едва присоленного. Однако при серебре они не смели ни в гостиницу заходить, ни богатством своим светить. Потому вышли вон и приткнулись на ночлег под стеной поселка, с подветренной стороны.
До такого они себя довели, что не то что вчерашней удали – у самого Лю Цзили не осталось сил на любопытство.
Наутро, грязные, с тугими от пыли лицами, отмылись в ручье – и снова двинулись на восток. В полдень наконец добрались до восточной оконечности великого тракта Цзинькоу, переправились через канал и оказались у подножия горы Бэйгу.
Надо сказать, что канал, соединяющий Саньу и Янцзы, начинали рыть именно от западного подножия Бэйгу, а затем он уходил на юго-восток, к самым землям Саньу. Поскольку же к западу от него шел великий тракт Цзинькоу, прямиком в Цзянькан, да еще теснила пространство южная гора, то к западу от канала не дозволялось устраивать никаких официальных рынков – только причалы, казенные склады да конторы, что обслуживали канал. Зато к востоку от канала, начиная от подножия Бэйгу и вдоль всего его русла, стихийно образовался огромный, оживленный торг, ростом с целый город.
Если и можно было в эти времена указать сердце здешних земель, то им стало бы пространство к востоку от канала, под горами Бэйгу и крепостью Тевэн.
Особенно тот угол, что примыкал к каналу и горе Бэйгу, носил казенное название – Цзинькоули. Именно от него и пошло имя всему великому Цзинькоу.
Вернемся к нашим путникам: за пять монет Шэня они переправились через канал, добрались до Цзинькоули и наконец перевели дух. Отыскали харчевню, что стояла прямо на канале, спросили цену, отсчитали с дюжину монет, взяли четыре больших чашки жидкой рисовой каши, блюдце соленой зелени, съели все со вкусом, до отвала, – честно истратили казенные деньги на прокорм, – передохнули, поглазели на лавки, на караваны судов, на зависимых крестьян, на казенных слуг, на купцов, послушали пересуды.
Только после этого поднялись и неторопливо принялись расспрашивать в торговых рядах у подножия Бэйгу.
К полудню наконец отыскали на казенном тракте, что проходил у подножия горы Бэйгу и к югу от крепости Тевэн, отца и сына Лю Чжи, стоявших у обочины, словно мелкие прихвостни.
Неожиданно, несмотря на усталость, на осевшую на них дорожную пыль, на напряженный вид, – хотя было ясно, что ноги у них затекли и что их не допустили дожидаться внутри крепости, – все трое излучали необычайную бодрость. Лю Хуцзы даже отошел от отца и братьев и на противоположной стороне тракта о чем-то спорил со своим сверстником.
Видно, хвастался своей тигровой шкурой!
Заметив Лю Чэна, Лю Хуцзы приветливо улыбнулся и помахал рукой, но тут же скользнул взглядом по его спутнику – Лю Цзили – и смутился. Замахал руками, давая понять, чтобы те держались подальше.
Лю Ачэн, хоть и не понял причины, послушно свернул на другую сторону тракта, к Лю Чжи, к Лю Жэньгуну.
Там, стоя у обочины, он подробно доложил о происшедшем позавчера: как они охотились на тигра, как нечаянно задели полог полевого шатра клана Се, как вернулись и делили добычу, как привезли серебряную утварь и как поутру истратили казенные деньги на соленую зелень и жидкую кашу. В этом-то и было главное: стоимость ста рулонов ткани была слишком велика, во всяком случае для лагеря переселенцев и дома Лю Жэньгуна. Раздел тогда был по справедливости и по обстоятельствам, но все равно требовалось доложить.
В конце концов, вождь этого лагеря – Лю Жэньгун.
Слушая его вполуха, Лю Жэньгун то и дело покрывался холодным потом. Накануне он, конечно, слышал рассказ от своего сына, но Лю Хуцзы едва мог связно изложить дело, где уж ему было разбирать, что важно, а что нет.
Только теперь, выслушав подробный отчет Лю Чэна о том, как ловко тот все уладил и как клан Се бросил свой стан, словно стоптанные сандалии, он наконец перевел дух:
— Я же говорил: надо было брать с собой тебя, Ачэн. Хорошо, что ты поехал, – как бы иначе выкрутились? А с тканью ты поступил отлично. Вот Аху не знает меры: бросил сто рулонов и удрал, а не подумал, что у нас в лагере такая груда без присмотра и дня не пролежит – начнутся потасовки с поножовщиной! С серебром тоже можно обойтись, но это вещи из дома Се. Как ни красивы, прямо в подарок не отдашь – надо найти, у кого обменять, а времени уже нет.
— Тогда я к вечеру постараюсь обменять; мало ли, завтра пригодится? — Закончив доклад, спросил Лю Чэн. — А у вас тут как, все гладко?
— Вроде гладко, — на лице Лю Чжи впервые появилась тень улыбки. — Твой высокий дядюшка постарался, и нас таки вписали в очередь. Служители из главного штаба вышли сказать, что, мол, примут, не знают только, сегодня или завтра. С утра говорили – сегодня, но тут прошел слух, что из Пэнчэна вернулся главный советник военного округа. Фамилия его – Сюнь, и не из простых. Великий наставник устроил в его честь пир, так что неизвестно, примет ли нас сегодня.
— Я думаю, завтра. Лучше пусть Ачэн сходит обменяет серебро, — не выдержал Лю Шэн. — Отец, гляньте вон туда: тот Лю Ингун, отец Лю Аганя, притащил бог знает сколько золота и серебра, у него даже есть складное кресло хучуан – сидит себе у ворот первым… А ну как великий наставник примет его, а потом снова занеможет? Не зря же мы пришли.
— Великий наставник наделен небесным долголетием, не болтай чепухи, — устало отмахнулся Лю Чжи. — Ингун хочет выпросить должность для своего младшего сына, Лю Аганя. Мы же ищем лишь помощи на зиму – это совсем другое. Твой высокий дядюшка не раз твердил: у нас нет корней, до нас очередь не дойдет, а семья Ингун уже несколько лет здесь. К тому же, если уж дарить подарки, то что такое наше жалкое серебро? Только чтобы задобрить слуг внутри и снаружи ворот, а до настоящих ходов нам все равно не добраться.
Лю Шэн хотел еще что-то сказать, но, покосившись на брата Лю Пэя, перевел взгляд на Лю Чэна.
Тот, поняв без слов, кивнул:
— Мы с братом Цзили сходим в Цзинькоули, разменяем серебро на мелочь. Пусть и не пригодится, а про запас будет.
Братья Лю Шэн разом кивнули.
Лю Чжи только вздохнул.
Отойдя, Лю Ачэн, к тому времени уже сообразивший, что значили странные жесты Лю Хуцзы на той стороне тракта, прямо спросил:
— Напротив – дом Лю Аганя?
— А то! — Усмехнулся Лю Цзили. — Лю Аху, видно, решил: раз Лю Агань из округа Пэй, а ты из Цяоцзюня, то вы, может, и не совсем дальняя родня. Вот и хотел познакомить, да увидел, что я тоже увязался, и понял: если подойдем, ему будет неловко. Вот и велел убираться.
Надо сказать, что Лю Ачэн, проведя уже некоторое время в Цзинькоу и имея обыкновение разузнавать такие дела, успел составить себе кое-какое представление… По закону, если семья переселилась в другую область и прожила там три поколения, она могла считаться там укоренившейся и прибавлять к своей фамилии новое название области.
Но на деле, из-за существования понятия «влиятельный род», семьи почти всегда придерживались того названия, которое принесло им наибольшую известность.
Вот, к примеру, семья Лю Аганя: его предки еще несколько поколений назад перебрались в княжество Пэй. По идее, они должны называть себя «клан Лю из княжества Пэй». Но и они сами, и другие называют их «клан Лю из Пэнчэна». Во-первых, по крови они действительно происходили оттуда; во-вторых, у клана Лю из княжества Пэй в Цзянцзо был свой громкий род, со своим влиянием, и цепляться к нему было бессмысленно – все равно не признают. Жена самого Се Аня – из той семьи.
А если уж семья Лю Аганя не могла присвоить себе имя, занятое кланом Лю из княжества Пэй, то семья командира гарнизона Гао поступила еще прямее. Говорят, они тоже перебрались из Бохая в соседнее княжество Лэань еще сто лет назад. Теперь же, спустившись на юг, в Цзянцзо, они могли бы без зазрения совести называть себя «клан Гао из Лэаня», но крепко держатся за название «клан Гао из Бохая»!
И сам Лю Ачэн тоже не имел за душой никакого громкого рода в Цяоцзюне. Потому, когда он сначала назвал себя «цяоцзюньским Лю», это показалось Лю Хуцзы странным, и повело к тому, что они «самовольно» приписались к пэнчэнским Лю, а там и познакомили его с целой кучей пэнчэнской родни.
Почему же это так? Ответ – на лицах этих людей.
Далеко ходить не надо: взгляните сейчас на Лю Инггуна с сыном, дожидающихся за воротами крепости Тевэн, на троих сыновей Лю Жэньгуна – Лю Шэна, Лю Пэя, Лю Цзяня, – и на самого Лю Цзили, что хмуро держит под уздцы мула. Лю Ачэн без труда прочитал у них на лицах одно слово – «должность».
Посыл понятен: в эпоху, когда политическая репутация семьи была общим достоянием, поддержание громкого имени рода означало и возможность совместно претендовать на должности.
Политическая выгода была главным.
Кто-то получал должность, потом большую должность, потом целые поколения подряд получали большие должности – и тогда, при системе девяти рангов и беспристрастного отбора, к семье приходило то самое «имя рода». И наоборот – если два-три поколения сидели без должностей, род неизбежно хирел.
Как говорил давеча командир гарнизона Гао: по закону, по теории, есть только высшие семьи второго ранга и семьи второго ранга. На деле же…
На деле даже среди высших семей второго ранга существовала четкая цепь презрения, а уж по областям, по должностям она выстраивалась такая, что куда ни кинь. Не то что без должности – просто не подряд поколениями – и твой ранг будет опускаться все ниже… Высшая семья второго ранга, второсортная семья, захудалый род, военная семья… Докатишься до того, что станешь как семья Лю Жэньгуна или семья Лю Аганя – оборвавшаяся нить, уже считаются низовыми шляхтичами.
То есть, все по-соседски признают в вас шляхтича, оставляют надежду на должность, а на деле – ничего нет: ни о девяти рангах не мечтай, только и остается попытать счастья в «отборные воины».
Вот эти шляхтичи и расширяли свои громкие имена, расширяли до абсурда, а по сути – это была политическая страховка.
Лю Ачэн уловил эту мысль и, не удержавшись, решил проверить ее на здешнем цзинькоуском всезнайке:
— У семьи Лю Аганя и денег, и людей хватает, а хотят они только должности?
— Да, — сразу кивнул Лю Цзили, даже как-то странно глянув на него: мол, это ты еще спрашиваешь?
— А смогут получить? — Продолжал допытываться Лю Чэн, ведя мула к самой оживленной части Цзинькоули.
— Смотря какую. Если просто «отборный воин» – то можно, по закону. К тому же битва в Цинчжоу была проиграна, потеряно несколько тысяч солдат. Северный гарнизон как раз набирает пополнение. Стоит великому наставнику лишь слово сказать – такие должности, как у гарнизонного командира, для таких, как Лю Агань, и созданы, — серьезно ответил Лю Цзили. — Да и к тому же Лю Агань – младший сын, вольный и удалой, искусен в луке и верховой езде, а его дед был и гуанлинским советником на том берегу реки, связи в здешних краях еще остались, так что это действительно удачная возможность.
— Верно, я и забыл про обстоятельства. А как думаешь, у семьи Лю Жэньгуна получится?
— Если Лю Аху поднесет тигровую шкуру и покажет свою удаль – может быть. Но его старшие братья уже в таких летах, чтобы идти в «отборные воины» – не смешно ли?
— И то верно. — Лю Ачэн кивнул и снова спросил:
— А ты? В прошлый раз, когда мы рыбу ловили, ты на половине остановился, как пришел Лю Хуцзы, так и не рассказал, о чем сам мечтаешь.
— Я… — Лю Цзили смутился. — Не стану скрывать, наша ветвь была самой знатной среди пэнчэнских Лю за последние несколько десятков лет. Потому я и не хотел идти в «отборные воины». Только за два-три года мы так обеднели, что и на «отборные воины» уже не тянем. И духа не стало. А тут встретил тебя: такой молодой, а уже с таким честолюбием, да еще опытен, – вот мне и стало стыдно, и снова проснулась воля.
Значит, эти люди хотят должностей. И тот самый Лю Цзили, раньше критиковавший этих северных вождей переселенцев за их страсть к должностям, теперь сам хочет большой должности.
Лю Ачэн покосился на своего «однофамильца» и не знал, что сказать. Так они и шли молча, пока не добрались до главной улицы Цзинькоули. Тут он наконец произнес:
— Коли так, осталось только пожелать, чтобы ты, или Хуцзы, поскорее выбились в люди и помогли и мне подняться.
Сказано это было от души: накануне он понял, как трудно построить укрепленную усадьбу, так что надо держаться тех, кто скоро станет начальством.
— Будет богатство и почет – не забудем друг друга, — покачал головой Лю Цзили, повторяя эту вечную истину. — Если когда-нибудь у тебя начнется Северный поход – не забудь и нас. Но пока приходится надеяться больше на Лю Аху.
Лю Ачэн мог только кивнуть.
Тем временем Лю Хуцзы все еще хвастался перед Лю Аганем своей шкурой. И Лю Агань, тоже по-юношески простодушный, – хотя отец его потратил кучу денег, чтобы проложить себе путь, хотя его семья в Цзинькоу была куда богаче семьи Лю Хуцзы, – глядя на окровавленную шкуру, чувствовал себя приниженным!
В конце концов этот низовой шляхтич лет восемнадцати-девятнадцати, рослый, со светлой кожей, не нашел ничего лучше, как отвести глаза и сменить тему:
— Кому это ты только что махал, а потом велел уйти?
— Хотел познакомить тебя с одним нашим родичем, — Лю Хуцзы сразу стало неловко, и он перестал хвастаться шкурой. — Он хоть и моложе нас, но всегда о большом думает и очень умен. К тому же его предки служили у сюнну на севере, в Хэбэе, а раньше жили в Цяоцзюне. Думаю, ему с вашими краями будет поближе…
— Цяоцзюнь? — Лю Агань на миг задумался, но так ничего и не понял. — Откуда в Цяоцзюне взяться нашей родне?
— Ты и не знаешь, это понятно, — поспешил объяснить Лю Хуцзы. — Предки-то ушли в Хэбэй.
— И ты из-за этого велел ему уйти? Что же это такое? Чем мы тогда лучше тех, кто спину гнет перед врагом?
— Да не из-за этого, а из-за того Лю Цзили… Ты его знаешь? Он потом прибился к нашему дому. Целыми днями ни на кого не смотрит, а к моему брату Ачэну – другое дело, — попытался объяснить Лю Хуцзы. — Я как увидел, что Лю Цзили тоже увязался, так и понял: встретьтесь вы лицом к лицу, вам было бы неловко?
— Вот оно что, — дошло до Лю Аганя, и он холодно усмехнулся. — Если ты про Лю Цзили, то я его знаю: нос задирает выше неба. И насчет твоего брата Ачэна я догадался! У них там у всех, видно, дух такой же высокий!
— Это как? — Не понял Лю Хуцзы.
— Ты что, не знаешь? Он, Лю Цзили, весь из себя такой загадочный, думает, что никто не знает его корней, а на самом деле все давно догадались. Их ветвь – та, что дослужилась до генерала, усмиряющего север, главнокомандующего четырех округов и получила императорский жезл. А наш дед всего лишь правителем одной области да советником одного княжества был. Куда им до них? И когда их ветвь ушла на север, к сюнну, – с ними ушло сразу двести с лишним человек. Теперь, когда сюнну разбиты, за два-три года вернулось всего двое-трое – не странно ли?
— Так вот оно что! А я и не думал никогда! Это все Ачэн так хорошо скрывает, — осенило и Лю Хуцзы.
— Одно к одному, оба скрывают, да и есть чего: все высшие аристократы второго ранга при дворе – их враги! Я так скажу: если бы не их ветвь, мы бы давно получили должности!
— Не наговаривай, — поспешно замахал руками Лю Хуцзы, инстинктивно вставая на защиту. — Из той же ветви, что обосновалась в Цунтинли, вышел знаменитый философ. До сих пор в Цзянцзо, когда говорят о нашем пэнчэнском клане Лю, его вспоминают. И что же? Сожалеют о нем, а нам-то должностей от этого не прибавилось. Да ты и сам только что говорил: есть еще одна наша ветвь, что переправилась на юг в те времена и теперь живет в Цзинькоули. Их предки несколько поколений подряд были лишь уездными начальниками, а сам он дослужился до великого защитника Дунаня – и ничего, никто не пострадал. Да и что мы сейчас просим? Всего лишь место в военной семье. До чего же тут дойдет?
Лю Агань и сам все это понимал, поэтому помрачнел.
— Ладно, давай сначала добьемся «отборного», — сказал он.
Комментарии