Зима близилась, и Лю Жэньгун наконец покинул лагерь вместе с сородичами из рода Лю.
По правде говоря, зрелище было жалкое.
Даже после того, как Лю Ачэн и Лю Хуцзы, уговаривая и припугнув, увели многих, картина оставалась безрадостной – всюду плакали женщины и дети, а многие бедные семьи и вдовы с сиротами, не слушая никаких увещеваний, увязались за Лю Жэньгуном. Им говорили, что на новом месте для них нет ни хлеба, ни крова, что их прогонят чиновники или солдаты, – всё было тщетно. Они твердили, что пойдут за ним, и не могли представить, как выживут без своего вождя переселенцев.
Сам же Лю Жэньгун, человек совестливый, не решился даже сесть на лошадь – шёл, низко опустив голову, пряча лицо за плечами провожатых. И его родичи из рода Лю не выказывали радости от грядущего спасения. Напротив, все были угрюмы, словно их ждало не новое пристанище, а очередное бегство.
Видя это, Лю Хуцзы не решился силой удерживать тех, кто увязался следом, и только махнул рукой.
Лю Чэн тоже не стал их останавливать.
И не потому, что желал злорадно поглядеть на их беду.
Напротив, он прекрасно понимал их недоверие к себе и отчаянную привязанность к Лю Жэньгуну. К тому же, рассудил он, Цзянчэн стоит на великом тракте Цзинькоу, рядом с Цзяньканом, и сам почти город. А любой город, даже малый, впитает разрозненный люд куда легче, чем дикое поле.
Эти люди, добравшись до Цзянчэна, даже без подаяния обретут больше шансов выжить, чем в здешнем лагере.
Вот только умирающий главный военный округ привёл с собой с Хуайхэ десятки тысяч беженцев, по большей части – одиночек, без роду и племени. Они уже растеклись по окрестностям Цзинькоу, вдоль тракта и каналов, так что и тем, кто пойдёт за ним, достанется немало трудов в борьбе за кусок хлеба.
К полудню народ наконец разошёлся.
Лю Ачэн с Лю Цзили взялись за работу: нужно было заново разделить людей на «костры».
Это была самая малая и самая важная ячейка в общине беженцев – все вместе варили в одном котле, спали у одного огня, вместе работали, доверяли друг другу детей. Без этого – никак.
Но и тут всё было непросто: следовало соблюсти справедливость при дележе скудных припасов, а для этого – уравнять число людей в каждом костре. Однако нельзя было слепо копировать армейские пятёрки и десятки: нужно было сохранять семьи, не разбивать кланы и соседские общины, заботиться о женщинах и детях. Нельзя было ни бросать их на произвол судьбы, ни насильно впихивать куда попало. Приходилось думать и об особых кострах: для плетения соломенных сандалий, для охоты на тигров, для стирки – и даже для присмотра за малышами.
Хорошо ещё, что Лю Жэньгун оставил после себя крепкий порядок: лагерь был устроен разумно, и при всём желании можно было кое-как слепить одно с другим.
Оставшихся – меньше тысячи человек – разделили примерно на десятки: малый костёр – десять человек, большой – двадцать. Вышло около шести-семи десятков костров. Лю Ачэн, предвидя исход, уже несколько дней как начал перетасовывать людей, так что дело, казалось, должно было пойти быстро. Но даже с такой простой задачей то и дело выходила заминка: этот не хотел есть из одного котла с тем, тому казалось, что у этого слишком много детей. Когда же с кострами наконец управились, уже смеркалось.
И это было ещё не всё. Прежний лагерь вмещал три тысячи человек, теперь же их осталась едва ли треть – пришлось заново распределить места для ночлега и очаги.
Однако оба Лю к тому времени выбились из сил и, махнув рукой на порядок, велели людям располагаться кто где хочет, только без драк. Сами же вернулись к чуть опустевшему центральному костру – они заранее условились держаться вместе, и потому для них уже оставили ужин.
Лю Цзили, бледный, поднял глиняную миску, в несколько глотков осушил похлёбку и, не удержавшись, принялся жаловаться:
— Слишком мало работников! Раньше было почти три тысячи, на каждую десятку приходилось по три-четыре мужика да четыре-пять баб – в общей сложности семь-восемь рабочих рук. А теперь из девятисот с лишним едва ли три-четыре сотни тягловых…
Услышав эти цифры, Лю Ачэн, тоже с миской в руках, заметно удивился. Но не нынешнему соотношению, а прежнему:
— Разве раньше было так много работников?
— Ты что, не знал? — Лю Цзили аж поперхнулся от досады. — Если б у вас, ребята, не хватало рук, разве вы добрались бы до Цзинькоу так быстро? Разве поставили бы шалаши и насобирали хвороста?
Лю Ачэн хотел что-то ответить, но вдруг его точно током ударило – всплыли в памяти чьи-то слова, и он замер на месте с миской в руках.
Тогда, на Хуайхэ, когда того парня, что вёл козу в Школу Пяти Мер Риса, ограбили, он, лёжа на козе, повернул голову и сказал ему что-то про отца и что в доме остался один человек. Слова тогда показались бессвязными. Да этот парень и вообще был не речист, а тут его ещё и ограбили, и побили. Лю Ачэн тогда решил, что тот просто мелет чепуху, и, думая только о том, как бы поскорее прикончить грабителей, не стал вникать.
Но сейчас, сопоставив эти слова с тем, что сказал Лю Цзили, он вдруг понял – почему, уходя, отец того парня ещё успел дать ему наказ, но сказал, что в их роду Ци остался только один человек? Почему он непременно хотел, чтобы сын женился? Почему в пути не видно было его отца? И почему сам парень так легко уверовал в спасительное учение Школы Пяти Мер Риса?
Да потому, что во время бегства старый господин Ци, чтобы не быть сыну обузой, остался в родных краях на Хуайхэ, где уже сжали яровые.
Именно поэтому, сообразил Лю Ачэн, в их отряде беженцев было так много работников – лишь те, у кого остались род, соседи, семья, могли позволить себе тащить на юг стариков, женщин и детей.
А что бывало с теми, кто всё же брал с собой немощных, – нечего и говорить. Не будь потом костра плетельщиков сандалий, семья дедушки Вана вчетвером просто сгинула бы в пути.
Смешно: он сам, с самого начала попав в отряд беженцев, смотрел на всё как на привычное и не видел очевидного.
— Я это обсчитывал, — Лю Ачэн пришёл в себя, допил остатки похлёбки, и голос его вдруг стал спокойнее. — Не забывай: по нашим прикидкам, многие из тех, кто ушёл, не выдержат и вернутся… Тогда доля работников снова перевалит за половину.
Лю Цзили заметил его мгновенное замешательство, но думал только о насущном:
— Если так, нас снова будет больше тысячи.
— А ты думал, нам оставят ровно тысячу здоровых мужиков? — Лю Ачэн вернул обычный тон. — Будь так, мы бы уже ночью напали на тот укреплённый двор Школы Пяти Мер Риса и захватили его.
— С тысячей человек ты хочешь взять тот двор? — Лю Цзили аж крякнул. — Скажу тебе: не то что Школа Пяти Мер Риса – от Цзяньканя до земель У любой здешний укреплённый двор тебе с тысячей не по зубам. Их всех проучили смуты Вана Дуня и Су Цзюня! Хочешь грабить или разбойничать – лучше подайся в Куайцзи. Там поместья тех переправившихся через реку именитых господ. Ни охраны, ни добра – за один такой двор и три тысячи на зиму без забот обеспечены.
Сказав это, Лю Цзили и сам хмыкнул, и Лю Ачэн тоже усмехнулся – оба поняли, как напряжены, и как безвыходно их положение.
После ужина, видно, от усталости, не дожидаясь, пока стемнеет совсем, они вместе отправились к своим шалашам и стогам соломы.
Зимой темнеет быстро. Не прошло и часа, как весь лагерь погрузился в сумерки. Костров стало меньше едва ли не вдвое, тени от шалашей и куч хвороста вытянулись, отчего лагерь казался особенно тусклым. А тут ещё женщины и дети, не видящие выхода, снова принялись плакать, и их всхлипы, смешиваясь с лёгким предзимним ветерком, разносились по всему лагерю.
Слушая эти звуки, глядя на колеблющиеся тени, Лю Ачэн невольно задумался. Он взял на себя это дело ради нового поворота, ради выгоды. Но беда в том, что, как только свяжешься с людьми – всё становится обузой. Не зря говорят: «Человек – не трава и не дерево». Ответственность, совесть… Если они по-настоящему прорастут в душе, а потом придётся всё бросить – не совершит ли он глупость?
При этой мысли он почти поверил в россказни, будто главный военный округ и впрямь чуть не умер оттого, что его до слёз довели семьи солдат у горы Бэйгу… Кто сказал, что у слабого родственника императрицы не может быть ни совести, ни чувства долга?
Внутренний суд разума, верно?
Лю Ачэну ничего не оставалось, как предаваться мрачным думам – лагерь располагал к этому, ночь тянулась бесконечно, а поговорить было не с кем. И так, неведомо сколько времени спустя, он наконец уловил неладное: плач со стороны ущелья вдруг стих.
Нет, не постепенно затих, а оборвался разом, ступенчато – и наступила тишина.
А вскоре, ещё не добравшись до самого центра лагеря, пришельцы вызвали лёгкий шум у одного из костров – послышалась даже ругань, и Лю Ачэн досадливо поморщился.
Тогда, поняв, что их уже заметили, те перестали таиться. Они стремительно проскользнули мимо костра и направились прямо к шалашу Лю Ачэна. Судя по движениям, кто-то из них знал лагерь как свои пять пальцев: плетни, канавы, шалаши, кучи хвороста, очаги – всё было знакомо. Где надо – сворачивали, где надо – перепрыгивали, и остальные без труда поспевали следом.
Однако, добравшись до большого центрального костра, они вдруг сбавили шаг, замялись у поворота к шалашу Лю Ачэна, принялись спорить и даже толкать друг друга.
Похоже, кое-кто струсил.
Несколько человек, раздевшись до пояса, даже повернули обратно к огню – греться.
Лю Ачэн, притаившийся за кучей хвороста сбоку от костра, едва сдержался, чтобы не выйти с взведённым арбалетом у них за спиной. Он боялся, что эти люди – из которых добрая половина голая по пояс, кто с дубиной, кто и без, и лишь у двух-троих есть настоящие ножи – просто разбегутся!
И подумать только: он несколько дней готовил эту ловушку, нарочно оставлял столько прорех, а они, выходит, и не заметили! Хуже того, ради приманки для этих проходимцев он даже не успел собрать управляющую команду, проторчал здесь весь вечер на ветру, слушал бабий вой – и всё впустую.
К счастью, спорщики всё же пришли к решению. Несколько главарей, видимо, опасаясь, что дело затянется, скрепя сердце взмахнули ножами и первыми ринулись в проход.
Но не успели они углубиться, как внутри ярко вспыхнул свет и раздались крики:
— Держи вора!
Очевидно, что затаившаяся в засаде группа Лю Хуцзы, которая тайком вернулась сюда с наступлением ночи, тоже потеряла терпение – они тотчас зажгли факелы и ринулись в бой.
Вспыхнул огонь, поднялись крики – изнутри ничего не было видно. Но те воры, что оказались позади, и не думали прорываться с боем, даже не собирались поддерживать своих – они с гомоном бросились наутек, обратно по той же дороге. И только вернувшись к костру, увидели, что несколько их подельников, которые давеча грелись у огня голыми по пояс, теперь сидят на корточках, обхватив головы руками, а по ту сторону костра, на обрубке дерева, невесть когда устроился юноша в багряной повязке на голове, зимнем халате синего сукна и пеньковых сандалиях, держа в руках арбалет, нацеленный прямо на вернувшихся.
По меньшей мере половина из тех, кто повернул первым, узнали юношу – это был не кто иной, как Лю Ачэн, тот самый, на кого они собирались напасть, новый управляющий лагерем, как говорили.
Тут уж эти разбойники поняли, что сами угодили в засаду.
— Всем ни с места! Кто считает, что у него шкура толще тигриной, пусть попробует шевельнуться! — Холодно произнес Лю Ачэн. — По нашим правилам, подойти к костру и сесть на корточки, голову в руки!
Надо сказать, те, кто оказался позади и первыми бросились в бегство, были самыми трусливыми, так что тут же подошли и сели на корточки трое или пятеро. Глядя на них, остальные, даже те, кто не знал, как это делается, быстро поняли.
Минута – и уже сидели семеро или восьмеро.
Вскоре Лю Хуцзы с дюжиной крепких парней из рода Лю выгнал наружу и остальных полтора десятка, включая трех-пятерых раненых, и всех согнали к центральному костру под надзор.
Лю Ачэн только тогда опустил арбалет и прислушался к тому, что творится вокруг. Как и было задумано, Лю Цзили уже успокаивал людей в лагере, идя от входа в ущелье. Тогда Ачэн снова поднялся, собрал тех, кто был у большого костра, и велел им, как людям, сразу понявшим обстановку, пойти успокоить остальных в лагере: мол, всех воров схватили, пусть спят спокойно… А если кто смелый, может прийти к центральному костру посмотреть на разбирательство, только к выходу из ущелья не соваться и не шататься где попало.
Покончив с хлопотами, Лю Ачэн вернулся и, увидев хмурого Лю Хуцзы, первым делом взял вину на себя:
— Это я плохо спланировал – надо было оставить здесь несколько человек мне в подмогу для прикрытия тыла, чуть не упустили этих.
— Плохо спланировал, — согласился Лю Хуцзы, явно недовольный. — Только дело не в том, что мало людей для прикрытия оставил, а в том, что ты этих типов переоценил… На что им твои уловки и засады? Лучше бы послушал меня и с самого начала пошел прочесывать окрестности – глядишь, и разжились бы провиантом да оружием. Не знаешь ты их, Ачэн. Если бы ты не настаивал, что надо подождать, пока они залезут в твой шалаш, я бы уже выскочил и спросил: «Вы что, разбойники? Как вы вообще разбойничаете? К двери подошли – ни войти, ни уйти. Что, к родственникам в гости пришли, стесняетесь?»
Лю Ачэну нечего было возразить – потому что он и сам только что хотел спросить то же самое. Да что там грабеж – эти голые по пояс даже за своей одеждой не могли зайти?
Что, южная зима еще не настала, недостаточно холодно? Или он сам неточно передал сведения?
Но сейчас было не время насмехаться над непрофессионализмом этих воров. Через некоторое время, когда собралось уже немало зевак, а Лю Цзили тоже подошел, убедившись, что в лагере не случилось ни пожара, ни беспорядков, Лю Ачэн прочистил горло, гордо поднял голову, снова уселся на тот самый обрубок дерева и громко вопросил:
— Кто главарь? Выйди и говори!
Надо сказать, что эта шайка, хоть и порожденная отчаянием беженцев, потерявших надежду пережить зиму, явно делилась на две части. Одни были в коротких халатах – чужаки, забредшие в эти края с десяток дней назад и успевшие, по слухам, ограбить не одну деревню. Другие же, по большей части голые по пояс, без халатов, были плодом «зачистки», которую Лю Ачэн специально попросил провести Лю Хуцзы, чтобы легче было взять лагерь в свои руки.
Когда прозвучал вопрос, воры зашевелились. Те, что в халатах, переглянулись, явно колеблясь. Но голые по пояс оказались куда решительнее – очень быстро четверо или пятеро из них одновременно указали на одного рослого мужика, который тоже был гол по пояс.
Мужик явно опешил, с недоверием поднялся на ноги, дрожа, ткнул пальцем себя в грудь, на лице его застыли изумление и растерянность:
— Ачэн, ты же знаешь меня? Я ведь всё делал, как ты велел: собрал их, нашел тех типов, сказал им, что у тебя тут деньги и одежда… С каких это пор я главарь?
Лю Ачэн и Лю Цзили тоже опешили – перед ними был их собственный доверенный человек, которого они послали распускать слухи и сманивать воров. Тот самый, что первым, еще когда ходили одни слухи, сам пришел к Лю Ачэну, изъявив желание следовать за ним – Лю Еху, который в тот день на реке Хуайхэ был ограблен до нитки. Хоть он и носил фамилию Лю, но был всего лишь бедняком.
Однако все обычно звали его попросту – Везила Лю.
— Везила! — Лю Хуцзы, не участвовавший в этом плане, сообразил быстрее остальных и не сдержал смеха. — В этой шайке ты и сведения передавал, и людей сколачивал, и с обеими сторонами связь держал, и только что дорогу вел – если не ты главарь, то кто?
Лю Ачэн, впрочем, быстро опомнился и, махнув рукой, перебил:
— С какой стати разбойничья лютость рождается не иначе как в убийствах и поджогах? Думаете, если они сейчас такие никчемные, так их и за воров считать не надо? Я скажу так: Везила всё сделал отлично. Главные – те, чужаки. Кто из них главарь, Везила, укажи!
Лю-Верзила всё еще был в смятении, но, поспешно ткнув пальцем в одного из сидящих на земле, выпалил:
— Вон тот – Длинношеий Ван, предводитель их шайки, из княжества Пэй.
Все посмотрели туда и сразу поняли, почему он раньше не вышел. Тип был весь в крови, втянул голову в плечи, зажимал живот рукой и тихонько постанывал… Если присмотреться, было ясно – кто-то полоснул его ножом по животу.
Что ж, одним хлопот меньше.
Правда, меньше… По первоначальному плану Лю Ачэн собирался казнить кого-нибудь для острастки – чтобы легче было прибрать к рукам эту голытьбу как рабочую силу и костяк будущей стражи. Но за ужином он вспомнил отца братца Ци, а потом своими глазами увидел, какие эти воры никчемные, и в нем шевельнулась жалость: раз уж он сам их подвел, не обязательно кого-то убивать.
Но теперь этот тип уже ранен, и, даже не убивая его, он вряд ли переживет зиму.
Только вот дело сделано, и выказывать эти мысли было незачем.
— Казнить! — Коротко бросил Лю Ачэн, приняв решение, и посмотрел на Лю Цзили с Лю Хуцзы… Не то чтобы он непременно приказывал им убивать – просто ему было жаль тратить арбалетные болты.
Лю Хуцзы понял и собрался уже шагнуть вперед с мечом, но Лю Цзили опередил его. Схватив тяжелое копье, он ткнул им в сжавшуюся шею врага. Первый удар пришелся мимо, и молодой разбойник по прозвищу Длинношеий Ван издал душераздирающий вопль, перепугавший до слез многих детей в ближайших шалашах.
К счастью, копье явно было армейским – Лю Цзили ткнул еще раза три-пять, и наконец прикончил его.
— А теперь что? — Убирая копье, Лю Цзили кивнул на дрожащих на земле воров и спросил.
Смысл был ясен: с такими-то делами, стоит ли выполнять остальную часть плана по вербовке? Дать им одежду да поставить на работы – и делу конец.
Но Лю Ачэн, как ни странно, дал неожиданный ответ:
— Сначала раздай одежду, разбей на артели. Но раз уж мы убили человека, надо бы и властям доложить, верно?
— Я – возобновляемая разделительная линия…
Когда-то давно, когда жители Пэнчэна бежали в Цзинкоу, наступила зима, а власти не оказывали помощи, все Лю собрались уходить. Еху знал, что первопредок пожалеет сирот и вдов и не уйдет, поэтому ночью пришел проситься за ним.
Первопредок удивился и спросил: «Не далее как вчера я дал тебе кусок ткани – на зиму хватит. Зачем же идти за мной, мерзнуть?»
Тот ответил: «Половина ушла на одежду, половину я отдал вдове из соседнего шалаша. Теперь я гол как сокол и должен следовать за тобой.»
Первопредок снова спросил: «А о вдове ты не думаешь?»
Тот снова ответил: «Вдова получила от меня полкуска, нашла еще полкуска у другого, вступила в Школу Пяти Мер Риса – теперь ей зима не страшна.»
Первопредок рассмеялся и позволил ему следовать за собой.
— «Шишоу Синьюй». «Щедрые и удалые», тринадцатая.
Комментарии