Цзиньчэн был административным центром округа Ланъя, основанного для переселенцев.
Всё потому, что император Сыми Жуй пересек реку на юг, будучи правителем Ланъя, да к тому же привел с собой более тысячи дворов тамошнего люда. Так и вышло, что округ Ланъя – вернее, удел Ланъя – стал первым из южных уделов, утвержденных двором для переселенцев.
Поначалу Цзиньчэн, прилепившийся к южной оконечности уезда Цзянчэн, не имел вовсе подлинной власти. Но когда правителем округа сделали Хуань Вэня, тот, по своему неуемному нраву, не мог усидеть на месте. Мало того что деревья сажал, так еще и делами вникать пожелал, вот и подал прошение, чтобы округу Ланъя дали настоящие земли. И двор, в ответ, приписал к подложному округу уезд Цзянчэн – так и вышло, что округ лишь звался округом, а на деле был уездом, но управление всё равно осталось в Цзиньчэне.
От лагеря беженцев, где держался Лю Ачэн с товарищами, до Цзиньчэня на западе по прямой рукой подать. Но из-за того, что в эти годы через горы дороги худые – тяжело, шли либо в обход с севера, по великому тракту Цзинкоу, либо сворачивали к югу, на тракт Цзюйжун, – однако за одно утро всяко обернуться можно было.
Вот и добрался Лю Цзили, хорошо знавший Цзинкоу, до тех мест спозаранку. Он честь по чести назвал свое коренное гнездо, имя и то, что два года назад получил по «белым реестрам» земельный надел, а после явился в управу округа с заявлением, мол, человека убил.
Сказать по правде, в Цзиньчэне служил настоящий судебный пристав. К тому же законы и порядки Великой Цзинь еще при потомках слыли образцовыми… да, верно, в эпоху двух Цзинь и Южных династий китайское законодательство и уложение сделали огромный шаг вперед – и это никак не мешало некоторым иным обстоятельствам… а коли вдобавок сам округ Ланъя на деле состоял из одного уезда («округ звался, а был уезд»), то прийти с жалобой в окружную управу вполне отвечало закону. Потому чиновники не посмели пренебречь своим долгом, тотчас ввели этого отпрыска клана Лю из Пэнчэня внутрь, и принялись подробно расспрашивать да записывать.
Однако едва тот вымолвил пару слов, приставам показалось, что заявитель, верно, рехнулся! А всё почему? Потому что дело-то случилось в лагере беженцев… В такие годы кто ж вмешивается в то, что творится в поместьях родовой знати, в укрепленных усадьбах и среди толп переселенцев?
Сами посудите: закон – это закон, порядок – это порядок, но есть еще истинное положение в стране и главный государственный курс!
Иные дела не в счет. Главный государственный курс Великой Цзинь – какой же?
До переправы через реку о нем не ведали, а после переправы стали во всем держаться одного: «Правь спокойствием – и толпа сама успокоится».
Этот основной закон перешел еще от времен Вана Дао… попросту: не вороши зря. Шире – не строй, а наступлений на север не затевай; уже – дай родовой знати и местным сильным людям править самим – всё едино. Сюда же и то, как новая знать переходила через земли уских родов в Куайцзи, захватывая угодья, и «белые реестры» для переселенцев – из одного корня все растет.
Этот порядок, конечно, потомкам кажется чудным. Но для двора Великой Цзинь, что лишь недавно переправился на юг, в ту пору, когда земляные распри, рознь между южанами и северянами, хозяйственные и сословные противоречия дошли до предела, он был истинным спасением.
И мало того: все, кто после Вана Дао пытался хоть сдвинуть что-то, неизменно терпели крах и накликали беду, словно подтверждая правоту этой политики.
Конечно, поход Хуань Вэня на Чэн-Хань был исключением, потому и привел ко двору Цзяньканя в великое смятение – все смекнули: не только ради правды, но и по здравому смыслу нельзя больше не воевать на севере.
Кроме того, и так понятно: государь хочет собрать всю власть в свои руки, мужи ученые рвутся на север, родовое мелкопоместье ищет своей дороги в большую политику – это по человеческой природе неизбежно. И без Хуань Вэня основной курс государства был обречен качаться туда-сюда. Как говаривали: «Правь спокойствием – и толпа сама успокоится», а после «спокойствие родит движение, а движение – непременное поражение». И как только императорские войска бывали разбиты, всё возвращалось к «править спокойствием», и «толпа снова успокаивалась».
Но как бы там ни было, а пока минуло тридцать лет с переправы, и этот государственный курс пропитал всё Великое Цзинь насквозь, породив своего рода обычай.
Порядки и законы не стали исключением.
Воры залезли к вам в лагерь беженцев – ну зарезал ты его и зарыл где-нибудь… Чего ж в управу-то бежать?
А в укрепленных усадьбах секты Пяти Мер оружием торгуют – мы видали, да трогали, что ли?
А этот тут, одет еще чинно, и родословную назвал, и разговор ведет ученый, будто грамоте обученный – сидит себе, ссутулившись, вроде и сам ничего не понимает, а вроде и всё понимает, и втолковывает всё по порядку: как да что случилось.
Глядеть на него – чисто собрался, вот-вот, если не разберутся с его дурным делом как надо, так он махнет в Цзянькань и будет бить в «барабан прямоты», требуя высочайшего суда у малолетнего государя!
Оно, конечно, когда двор в Лояне сидел, добром для тех, кто в «барабан прямоты» колотил, редко кончалось, и это так, шутка… А вернее: этот человек представился всерьез, именуя себя из клана Лю из Пэнчэня. А коли ему не учинить по закону, а он прознает через свою знать и дойдет до верхов, как тогда?
Ведь верхи – это не только тот барабан в Цзянькане. Достанет он до могучего рода из второго ранга, а те нажалуются правителю округа Юаню Чжи. Возьмет тот бумаги, да и спросит: почему же судебный пристав не приступает к делу?
Может, скрепя сердце, исполнить? До лагеря-то всего раз смотаться?
Но чем больше этот самый разглагольствовал, тем дело становилось заковыристее: и наделы им, мол, не выделили, и народ мерзнет да голодает, и бегут в горы злодеями… У тех, кто в лагере, и у самих тех злодеев – ни прописки, как же тут дело разобрать?
Глядя на это, пристава в общей горнице не сдержались, заговорив между собой:
— Этот человек, что ли, над нами насмехается?
— С виду вроде нет: одет опрятно.
— Какая опрятность? Ни «шапки мудреца», хоть и верит в Дао – скинул одежды да повязал темно-алую головную повязку…
— Да речи и манеры правильные: ясно, что потомственный ученый.
— Потомственный ученый, а что толку? Бумаги-то «белые», да и лагерь, где осел, прописки не дал. Значит, тоже с севера, и связи нет. Будь она, давно бы чин имел. Мое слово: это просто смутьян. Взять бы двух крепких мужиков, дубинами выгнать, и делу конец!
— Не дело! Тут две беды: первая – главный военный округ болен, время сейчас шаткое, и явился этот человек неспроста. А ну как какой проходимец решит воспользоваться? И второе – если по закону разобрать строго, то наша вина, коли дело не примем…
— Если кто и затеет что, так для того, чтобы подложить свинью правителю Юаню. Да только у нашего правителя дом родовой несокрушимый, да к тому же с родом Се и с родом Инь в самом тесном родстве: кто же посмеет выступить против него? А этот самый, что ли, осмелел до безумия?
— С какой стати пугаться? Сегодня ему не дадут ходу, завтра мы сами не донесем правителю – разве что вышибут взашей.
— Так-то оно так, да береженого Бог бережет. А нам-то что до крепкой родовой основы нашего правителя? Если решат этим делом нам же и навредить, то мы, вместе с тем типом – лишь пешки, которых смахнут по мановению руки…
— Ладно, тогда ведем обычное расследование, возьмем одного служивого да двух надежных солдат, оформим – «нападение лиходеев», прикроем дело, на месте выроем яму и зароем покойника; вот и всё. А мы тут гадаем, да только силы тратим понапрасну?
— Говорили же: у тех людей нет прописки. И убитый, и убийца – из нынешних переселенцев, даже в «белые реестры» не занесены. По бумагам не пройдет – возни не оберешься!
— По мне, так в этом деле никаких хитросплетений нет, — послышалось вдруг, и в боковую комнату, неведомо как долго слушая, заложив руки за спину, вошел судебный пристав округа. — Просто люди, что вернулись в этом году с главным военным округом, всё никак не дождутся помощи; видят, что зиму не переживут, и вожак беженцев ушел, а снаружи шныряют лиходеи. В душе тревога; вот как раз и убили одного из них. А в доме сидит тот смекнувший беглый ученый и хочет, чтобы мы так вникли. Напоминает: не забудьте дать им право на жительство, не забудьте зимнюю помощь, не забудьте по весне выдать зерно для посева.
Все тотчас поклонились, приветствуя его, но начальник, которому было едва за тридцать, лишь махнул рукой, останавливая их.
— А коли так, господин пристав, как же нам поступить? — Спросил, поклонившись, один из старших, поняв, что начальник уже имеет на всё свой взгляд.
— Проще простого: это забота налогового ведомства. Мы перешлем официальную бумагу; пусть управляющий налоговой палатой даст им прописку, тогда и мы явимся разбираться с убийством. Тот, кто сидит внутри, обрадуется. — Пристав погладил усы, отвечая. — Как раз этот пришедший, зовущий себя Лю из Пэнчэня, с севера, да еще носит темно-алую повязку. Налоговое ведомство, может, и само не прочь порадоваться, увидев это.
Все лишь сухо усмехнулись: не знали, плетется ли коварная сеть на высших, а их начальник явно решил сперва сам сплетать ее, показывая новому чиновнику налоговой палаты, кто тут главный.
У того пришлого был свой надежный путь, спору нет; но у их пристава разве не было? А они, как его подчиненные, что же им – врага в дом пускать?
Сказано – сделано. Вскоре уже отправили бумагу требовать в налоговое ведомство, а с другой стороны к сидящему внутри человеку по прозвищу Лю Лан с надменным видом вышел посыльный и объявил: двор установил закон, без прописки дело не принимают; они, мол, переслали бумагу в налоги, а как только выдадут прописку, судебные приставы, так и быть, начнут расследование… А пока что велено тщательно хранить тело того лиходея.
Когда они шли сюда, Лю Ачэн и Лю Цзили говорили: мол, как с куста – так хоть шишки, а то и груши – всё к лучшему. Без надежды, но всякое надо попробовать; худо-бедно, вышибут дубинами да выгонят. А тут дошло до бумаги из налогового ведомства, да еще бумага принудит их выдать лагерю право на жительство – это уже невиданная удача. Что же тут говорить?
Лю Лан пообещал «сохранить труп со всем тщанием» (неведомо, как именно) и пошел обратно.
Вернувшись в лагерь, он застал, что Лю Хуцзы уже ушел, а Лю Ачэн занимался перестановками – пусть людей не наберется и тысячи, а порядок и раму установить надо, только чтобы не чрезмерно да не расплывчато.
Прежде в лагере управители по котлам были самыми главными, самыми опорными распорядителями, они несли почти всю управленческую тяжесть. Происходили управители по-разному: иных избирали из своего котла, иных откомандировывал сам Лю Жэньгун из собственных родичей, как, например, третьего деда Лю.
Лю Ачэн понимал: у него нет ни достаточной власти, ни достаточно рук. Потому должность управителя по котлу он пустил на низ – пусть каждый котел избирает своего. Однако корень трудностей в лагере уже переменился: самым насущным стало раздобыть корм на зиму, а не блюсти внутренний покой. Должность управителя по котлу, конечно, оставалась важной, но уже не была самой главной.
Потому Лю Ачэн, давно всё обдумав, не стал трогать этих управителей, а учредил три новых особых отряда.
Первый – те буйные юнцы и разорившиеся бедняки, что покорились прошлой ночью; отряд для силы и для черной работы. В нем двадцать человек. Лю Ачэн позволил Везиле Лю, который даже не знал, что он главарь шайки, самому отобрать себе людей из этих разбойников и стать их старостой.
Второй – заранее задуманный основной отряд: смирные, работящие мужики, добывающие себе пропитание потом; те, кому раньше выдали по десять чи меры холста да кто остался. Собралось таких семнадцать, прибавили к ним одного буйного юнца, вчера возвращенного. Сам Лю Ачэн тоже считался членом этого отряда, но старостой поставил Лю Цзили; всего двадцать человек.
Третий – особый отряд для рыбалки и охоты: собрать орудия, которыми завалили тигра, и распределить охоту и ловлю. Тоже предполагалось двадцать человек, но пока набралось лишь двенадцать-тринадцать, да и тех пришлось просить старого охотника, дядюшку Чжоу, стать старостой.
Может спросить: почему же вчера, когда распределяли по котлам, не закладывали сразу эти два отряда, а взялись заново сегодня? Неужели не муторно?
Да всё просто: без вчерашней заварухи и этих двух отрядов не создашь.
Дело не в том, что у Лю Ачэна вовсе нет уважения. Отряды соломенных сандалий и соломенных циновок он распустил целиком – верно, но про раздачу мяса и холста все помнят. Только после того, как ядро лагеря ушло, а три тысячи людей уменьшились до неполных, душа в народе, конечно, пришла в крайнее волнение. Захоти что сделать – сначала надо дух успокоить.
Вчерашняя история – это то, что они с Лю Цзили придумали, чтобы унять беспокойство в сердцах.
Работа была грубой, но трупы на виселице и дюжина разоренных бедняков, получивших обратно свою одежду под клятвы слушаться – основную задачу все же выполнили.
Но с другой стороны – если нужна была жесткая демонстрация силы, почему нельзя было подождать? Купить на серебро зерна, дать лагерю перевести дух, а уж потом медленно выстраивать новую иерархию?
Всё потому, что для Лю Ачэна главной целью было накопить зерно на зиму – а не завоевывать расположение ради самого расположения… Накопление зерна – вопрос простой арифметики: чем раньше вложишься в производство и торговлю, чтобы получить больше зерна, тем быстрее оно появится – это, пожалуй, даже важнее, чем поиск новых каналов поставок.
Можно сказать, что пережить зиму или нет – зависит не столько от того, какой будет зима, сколько от того, каких усилий удастся добиться за последние дни до ее наступления.
Итак, как только три отряда были сформированы, едва вернувшийся Лю Цзили, не успев даже сесть толком, лишь бегло доложив обстановку, был тут же утащен Лю Ачэном в новый торговый поход.
Верно – именно то, о чем Лю Ачэн уже говорил с Лю Цзили особо: продажа дров.
Слова звучали дико, но выбора не было… Что еще оставалось делать беженцам без средств производства и орудий труда, чтобы включиться в общественное распределение и выменять хоть немного зерна?
Бедняки всегда плели циновки, торговали лаптями, становились рыбаками или дровосеками. Даже на элементарную переработку сырья у них не было сил.
Ремесленников, которые плели циновки и лапти, Лю Ачэн забрал к себе заранее – но и они ушли за Лю Жэньгуном, потому что нужно было выживать. А у лагеря беженцев, расположенного у подножия гор, не было выхода к большой реке – никаких крупных рыбных запасов, только лес. Плюс огромные запасы дров, оставленные прежним многочисленным отрядом, – вот и пришлось продавать дрова.
— В ближайшие дни ваша работа будет простейшей: отбирайте хорошие дрова, вяжите в аккуратные вязанки, пойдем продавать, а на выручку купим риса, — сказал Лю Ачэн, обращаясь к отрядам, в которых явно преобладали женщины и дети. Он был краток, но не без обычных своих уловок. — Работа знакомая всем, но я скажу так: хорошие дрова – это не только те, что крепкие и дают долгий жар. Вот такие, из персикового дерева, – пусть стволы кривые и их мало, но их тоже можно собирать и связывать вместе. Точно так же дуб и сосна – хорошо горят, их много, все знают, что это отличные дрова. Но сосна дымит, а дуб – нет. Значит, их надо складывать отдельно и продавать по разной цене. Ну а всякий хлам – тоже сортировать по размеру…
Закончив объяснение, Лю Ачэн остался помогать с сортировкой лично. А Лю Цзили было велено подсчитать поленницы и состав каждой, а затем, исходя из их расположения, перенести очаги и скорректировать дневные и ночные маршруты патрулирования.
У Лю Цзили не было возражений ни против этого поручения, ни против предыдущего – заявить в уездную управу, ни даже против того, что ему оставили должность главного по отряду поваров. Он считал, что все это доказывает его полезность: без изящного звания и связей в родовую управу не сунуться; а совмещение должности главного повара, пересчет поленниц, перенос очагов и разработка маршрутов патрулирования – это быстро поднимет его авторитет в лагере беженцев.
И все же перед уходом он не сдержал любопытства:
— Ачэн, зачем ты сам сортируешь дрова? Это так важно?
Лю Цзили учится! Он способен задавать вопросы и проявлять инициативу!
Лю Ачэн, уже скинувший халат и сидевший на корточках у поленницы, замер на миг. С ходу объяснить он не мог и просто хмыкнул:
— Понимаешь, в любом деле страшнее всего – халатность. Ты сейчас спросил, а я с наскоку не отвечу. Вспомни лучше про лоток с соломенными сандалиями. Если бы я сам не научился их плести, ничего бы не вышло… Как узнать, на какой паре сэкономили? Какая работа с соломой тяжелая, а где видно мастерство? Если бы я сам не умел плести, я бы ни за что не отличил. И более того – те люди знали, что я умею, вот и не смели меня обманывать почем зря. Нельзя надеяться, что все вокруг честны.
Лю Цзили слушал внимательно и даже закивал в такт:
— Верно сказано. Чтобы низы не обманывали, надо самому руки приложить… Пойду-ка я взгляну на поленницы. К вечеру вернусь и вместе с тобой разберусь с дровами.
Судя по его виду, он был полон энтузиазма.
Однако в тот день Лю Цзили так и не успел взяться за сортировку. Работы оказалось куда больше, чем он рассчитывал, особенно под вечер, перед ужином, всё было в спешке. Вернулся он только к остаткам каши – как и днем раньше. А наутро они с Лю Ачэном, взяв с собой семерых здоровяков, уже тащили дрова на рынок, проводить разведку… Из-за холодов цена на хворост действительно держалась, и к полудню весь хлам был распродан.
Но дальше всё пошло не так радужно. Во-первых, с приходом зимы и наплывом беженцев зерно заметно подорожало, так что двое Лю временно колебались: не стоит ли сразу пустить все деньги на зерно?
И это еще не всё. В полдень они отправили носильщиков обратно, а сами, взвалив на плечи припасенный специально мешок сосновых дров, отправились в Цзянчэн.
Задумка Лю Ачэна была проста: вырезать из полена узор, внести хоть какую-то дифференциацию в этот жалкий товар – стать самым серьезным мальчишкой, торгующим дровами. По его плану, в солдатских казармах, где варят на всех, на сосновый дым плевать – там ценят, что сосна горит долго.
Тогда дубовые дрова можно выделить отдельно, как сорт высшего качества, и продавать в усадьбы знати. А сосну – по той же цене первосортных дров, но в военные склады.
Вот только когда они добрались до Цзянчэна и через прибывших днем ранее сородичей Лю встретились с Гао Хэном, племянником Гао Цзяня, тот прямо загородил им дорогу:
— Извините, братья Лю. В гарнизоне есть казенные приписные, есть и зависимые крестьяне. За дровами обычно посылают своих.
Этим двоим Лю ничего не оставалось, как, оставив мешок сосновых дров старшей сестре Хуцзы, уйти несолоно хлебавши.
День прошел без происшествий: Лю Цзили наконец-то взялся за сортировку дров. И хотя их постигла неудача, они не унывали. На следующий день снова отправились на великий тракт Цзинькоу продавать дрова, вдобавок увеличив поставки хлама.
Вот только днем, по совету Лю Цзили, Лю Ачэн наведался к двум-трем поместьям знати, пытаясь продать вязанку дубовых дров с наценкой – и нигде не преуспел.
Потому что у них тоже были свои зависимые крестьяне для заготовки дров.
Дни становились всё холоднее, настоящая зима была на пороге. Двое Лю, подведя итоги, сошлись во мнении: сама идея торговать дровами была верной. Другого источника дохода у них всё равно не было, да и канал с хламом они уже пробили. Но проблема в том, что одними хламом много не заработаешь. Нет ничего незаменимого, и те деньги, которые они рассчитывали получить, уплывали как сквозь пальцы – это не могло не тревожить.
То ли искать подачек, то ли менять подход и продолжать дифференцировать дрова, чтобы срубить побольше, – задача, честно сказать, не из легких.
В конце концов Лю Ачэн настоял на своем: завтра снова пойти в Цзянчэн, разузнать про торговлю хламом и заодно поискать. Если не выйдет – послезавтра попробовать в Цзянькане, где живут сановники и вельможи.
Здесь, у подножия гор, у богачей есть свои люди для заготовки дров. Но не станут же вельможи из Цзяньканя посылать своих холопов специально за хворостом в лес?
Так прошел еще один день. Наступило двадцать восьмое число десятого месяца. В этот день холода стали особенно ощутимы: даже продавцам дров пришлось обматываться поверх одежды соломенной плетенкой – что ж, трудовой народ умеет выживать.
И только они добрались до Цзянчэна и распродали с десяток вязанок хлама, как прибежал Везила Лю и сказал, что вскоре после их ухода в лагерь наведался чиновник из округа Ланъя, причем с весьма кислым лицом.
Лю Ачэн и Лю Цзили переглянулись в недоумении, но поспешили поменяться с Везилой: последний остался сторожить оставшиеся дрова, а они вдвоем кинулись назад.
Торопились изо всех сил и к полудню добрались до лагеря – и тут увидели человека, который заставил их немало удивиться.
В тот же миг человек, заметив их возвращение, встал и уставился на багряные повязки у них на головах – с не меньшим изумлением:
— Лю Ачэн, Лю Цзили! Я до последнего не верил… То есть как это – Лю Жэньгун с сыном ушли, все ваши родичи из Пэнчэна ушли, а вы, два разоренных бедняка, почему не ушли?
— Брат Асун, твоих слов я не пойму. Тебе-то, скорее всего, как раз и следовало бы понять, — Лю Ачэн усмехнулся, придя в себя первым. — Учение Школы Пяти Мер Риса: войти в Дао за пять мер риса. Цель – спасти тех, кому неоткуда ждать спасения. Сейчас Лю Жэньгун с сыном, стараясь по возможности защитить кровных родичей, вынужденно бросили это место. Разве тысячи оставшихся женщин и детей – не те самые «некому спасать»? Вот мы и стараемся спасти хоть сколько-нибудь… Брат Асун, мы не входили в учение, но с вами мы – как Цзыюнь и Сянжу: разная форма, а суть одна.
Новый чиновник налоговой палаты округа Ланъя, он же посвященный в таинства либаций соседней Школы Пяти Мер Риса, до этого момента не сводил с юноши пристального взгляда – точно заново его узнавая.
— ― В те времена, когда основатель был в Цзинькоу, в холщовой рубахе и штанах, без гроша за душой, он часто сам рубил дрова и плел сандалии. Знатные люди его презирали, и лишь Сун знал, что он необычен, дивился ему и не раз дарил одежду и шапки.
— «Новая книга Ци», глава двадцать девятая, жизнеописания.
Комментарии