— Недурной мотив, – пронзительный, трогательный, полный глубокого чувства. Мог бы сойти за признанную вещь. Наверняка сочинил ее кто-то из больших мастеров. — Пожилая женщина, полулежавшая на мягком ложе, пришла в себя и вынесла совершенно беспристрастное суждение. — Но ты сам даже в ворота музыки не вошел. Истинное кощунство над такой красотой.
— Тетушка совершенно права. Должно быть, это работа большого знатока. — Лю Ачэн сидел на маленьком складном кресле хучуан, и, услышав эти слова, опустил поперечную флейту и улыбнулся. — Мой отец и дед, когда жили в округе Цяоцзюнь, собрали и записали множество чудных вещей. Потом они попали на север, к варварам, и часто их играли. А я в юности скитался, даже «Мао Ши» и «Вёсны и Осени» толком не учил – только историю любил слушать. Что уж говорить о музыке… Сейчас вспоминаю то, что придет на память.
— Вот оно что. — Старуха вздохнула. — Истинная жалость…
— Но раз уж этот мотив встретил тетушку Сун, жалости в нем не осталось. Не сыграете ли его? — Лю Ачэну, похоже, было все равно, что о нем подумают. Он почтительно протянул свою бамбуковую флейту обеими руками.
Старуха взяла флейту, не выказав ни тени брезгливости, и уже собралась было играть, как вдруг остановилась и спросила снова:
— У каждой доброй песни есть имя. У этой, такой славной, имя сохранилось?
— Скажу по правде, тетушка. — Лю Ачэн тут же, не вставая с кресла, оперся ладонью о колено и вздохнул. — Старое имя я забыл. Но вспомнил я этот мотив как раз из-за одной истории про вашего господина Се Ду-ншаня. Показалось, что в ней – тот же самый дух. Так что я дал песне новое имя…
— Это любопытно. — Старуха заинтересовалась. — Что за история о Ду-ншане? И что за имя?
— Слыхал я, что в Куайцзи есть одна могила. Хозяина ее звали Лян, Лян Шаньбо, а хозяйку – Чжу, Чжу Интай. — Лю Ачэн говорил с полной уверенностью. — Когда на юг бежали, Лян Шаньбо пришел с родней с севера, а Чжу Интай была из местного, куайцзийского богатого дома. Она переоделась мужчиной, пошла учиться и три года проучилась с Ляном вместе. Потом Чжу вернулась домой первой, а Ляна назначили начальником уезда в Куайцзи. По пути он решил навестить старого товарища и тут-то узнал, что тот – женщина. Растерялся, опечалился и пошел к родителям Чжу просить ее руки.
— Да только родители Чжу, из-за вражды северных и южных кланов, не захотели отдавать ее и солгали, мол, дочь уже просватана за некоего Ма из соседнего уезда. На самом деле они хотели сперва обмануть Ляна, а уже потом сосватать ее за Ма.
— Лян Шаньбо вернулся в свой уезд, затосковал и через несколько месяцев умер от тоски. Похоронили его к югу от города. Как раз в это время Чжу поехала венчаться в соседний уезд, путь лежал мимо тех мест. Поднялся ветер, лодка не могла плыть. Чжу принялась расспрашивать и узнала, что за рекой – свежая могила Лян Шаньбо. Тут она зарыдала, запричитала. И в тот же миг ее свадебный наряд разлетелся бабочками. С ними она перелетела через реку к могиле. Земля разверзлась, Интай бросилась вниз и воссоединилась с Шаньбо. А земля сомкнулась снова – будто ничего и не было. А на следующий год на могиле выросло дерево, а на нем – две бабочки, вместе порхают. В Куайцзи все говорят, что это – Лян и Чжу.
— А поскольку брак Ляна и Чжу не был законным, да еще и замешана была вражда северных и южных кланов, история эта ходила только в народе. Пока Се Дуншань, поселившись в горах, о ней не услышал. Вздохнул он о той истинной страсти, о той чистоте и повелел поставить им храм.
— Так что имя этой песне – «Лян Чжу», а еще называют ее «Превращение в бабочек».
Старуха долго молчала, выслушав эту историю. Даже те несколько молодых певичек, что стояли за ней, и даже Се Аэ, который невесть когда появился за спиной у Лю Ачэна, – все застыли не шевелясь.
— Ну что ж. — Наконец, спустя долгое время, старуха вздохнула и подняла флейту. — Попробую…
Она умолкла, и медленно полилась музыка. Вскоре она достигла совершенства – той самой за сердце хватающей тоски, той самой за душу берущей глубины… И даже сам Лю Ачэн – ведь он прожил в этом мире уже месяца четыре, и прежние зрительные, слуховые, осязательные впечатления почти стерлись из памяти, – даже он, услышав эту музыку, невольно потерял себя.
Однако он пришел в себя раньше других. И тут юноша понял окончательно: эта старуха, которую счетовод Цянь почтительно называл «тетушка Сун» и про которую говорили, что она училась у знаменитой певицы Бичжу, и впрямь была величайшим авторитетом в музыке.
Таким же авторитетом, как дедушка Ван – в плетении сандалий.
Отыграв, старуха перевела дух и сказала:
— Мотив я запомнила. Но чтобы сыграть целиком, надо его расписать. Время уже позднее, забери флейту и ступай… Если будут еще новые песни, обращайся прямо к счетоводу Цяню, пусть он меня найдет.
Лю Ачэн кивнул, поклонился, сложив руки, и вышел.
Дел у него еще было много, но сначала надо было отыскать Лю Цзили и его утешить… Тот, хоть и не разбил флейту, но все же рассердился. Иначе не пришлось бы Лю Ачэну идти к тетушке Сун одному. Где же теперь этот верблюд Цзили?
Что правда, то правда: и у Лю Цзили, и у Лю Хуцзы хватало своих недостатков и слабостей. Но без помощи в делах не обойтись, тем более что оба они не были совсем уж несносными и безнадежными.
Прежде всего, было дело в происхождении: в нынешние времена человек без аристократического имени был никем. А эти двое – хоть и обедневшие, но из аристократических родов. Для Лю Ачэня, приписавшегося к клану из Пэнчэна, дружба с ними была и залогом личного положения, и ключом к делам.
Если говорить о каждом в отдельности, то Лю Хуцзы был силен в верховой езде и стрельбе из лука, еще и родню мог собрать и выставить как дружину. Что могло быть ценнее в смутные времена? Что до Лю Цзили, то он, хоть и смотрелся побитее, отлично знал подноготную всех этих столичных и цзинкоуских аристократов. К тому же он разбирался в вещах, доступных только знати, – в том же «Мао Ши», которое они как раз изучали после полудня. Этого не знал не только Лю Ачэн, но и Лю Хуцзы!
Так что надо было дорожить этими двоими родичами, стараться привязать их к себе, или, вернее, приручить.
Так и вышло: выйдя из ворот с коромыслом риса, Лю Ачэн дошел до квартала Чангань и увидел Лю Цзили, который ждал его в проулке. Они встретились взглядами, но на этот раз Лю Цзили не стал каяться, как в прошлый раз. Он только покачал головой:
— Ачэн, я, наверное, до самой смерти не исправлю свой нрав.
— Они первые были неправы, — Лю Ачэн поспешно опустил ношу, пытаясь его утешить. — Спросить не спросили, сразу нас унизили… Мы терпим сейчас не потому, что так и должно быть, а потому что мы от них зависим.
Лю Цзили, услышав это, замотал головой и принялся ходить взад-вперед, заложив руки за спину:
— Нет, Ачэн, я вот что понял… Раньше я часто с таким сталкивался и думал: это просто я впал в ничтожество. Вот снова стану большим чиновником – и они будут передо мной лебезить. Но сколько можно? Я уже много лет в самом низу. Чуть появится какой-нибудь высокородный господин – ты ему ничего не сделал, а он уже тебя оскорбляет. И ведь не считает это оскорблением! Думает, так и надо! Вот это неправильно!
Тут он остановился и рубанул рукой воздух:
— Аристократы, аристократы! «Род знающих людей». Но благородный муж у Конфуция – это тот, кто добродетелен. Я что-то не слыхал, чтобы ученики Конфуция безнаказанно оскорбляли людей! Это весь свет нынче прогнил! Недаром мой двоюродный дед и его единомышленники хотели тогда исправить нравы. Если мы когда-нибудь станем большими чиновниками, мы тоже должны за это взяться!
— Верно говоришь! — Лю Ачэн не знал, кто такой этот двоюродный дед, и была ли вся эта тирада просто выходом для закипевшей злости, но он немедленно одобрил его слова и, пользуясь случаем, добавил то, что когда-то вычитал на форумах:
— Значит, дело не в нас, а в них… В этих аристократах! Гнить они начали еще при Поздней Хань. А когда основали Великую Цзинь, то, поскольку захватили власть нечестно, пришлось опираться на семейные кланы. И этим только дали им лишнюю поблажку. Вот и выросла эта гниль!
Лю Цзили, слушая, уже не так ярился. Он перевел дух и только спустя минуту ответил:
— Ачэн, ты всегда поддакиваешь, и все же говоришь дело… Разве не так? Во времена запрета партий при Поздней Хань одни ученые мужи держались стойко, другие прислуживали евнухам и родственникам императора. А все из-за заботы о семье – не могли не льстить, не унижаться. Вот с тех пор аристократы и начали падать.
Те, кто не унижался, тоже вряд ли оставили своим потомкам добрую наследственность. Иначе откуда бы взялась эта мода на пустые беседы, на презрение к делам?
Но этого Лю Ачэн, конечно, говорить не стал. Лю Цзили и так дошел до такого прозрения, пройдя через многие годы мытарств. Он уже поднялся до осознания порочности всего сословия аристократов-воротил – чего же еще желать?
И то великое дело. Если он когда-нибудь и впрямь станет большим чиновником и возьмется исправлять нравы этих аристократов, это уже будет шаг вперед для истории.
Подумав так, Лю Ачэн не стал дальше распалять его, а просто подошел и обнял за плечо:
— Братец Цзили, ты и впрямь много вытерпел. Но, по-моему, на этот раз все не так уж плохо. Даже наоборот – мы сделали еще один шаг. Я даже думаю, что Се Дуншань, когда вечером услышит песню, заинтересуется нами. А в следующий раз, глядишь, и примет нас. Вот тогда и выйдет, что мы сегодня добились своего.
Лю Цзили усмехнулся, подавил раздражение и, напротив, принялся извиняться:
— А все же я тебе обуза. Столько всего, а ты один все улаживаешь… Если кто и потерпел – так это ты.
Лю Ачэн перевел дух. Наконец-то удалось успокоить человека.
Однако уходить они не спешили. Сначала нужно было сдать рис за нынешний день жене счетовода Цяня и остаться у нее во дворе, попросив ее вызвать мужа.
Лю Ачэн еще раньше заметил, что счетовод Цянь заметно перепугался. Этого человека тоже следовало приласкать… Нельзя же бросать дело, просто потому что на зиму уже заработано. К тому же случившееся сегодня он считал сущим пустяком. Конечно, будет прекрасно, если удастся привлечь внимание Се Аня. А не выйдет – в следующий раз попробуем снова. Так что со двора Се надо было не уходить, а, наоборот, продолжать ломиться.
Так оно и вышло: счетовод Цянь и впрямь переполошился из-за появления Се Аня. По его словам, Се Ань был слишком умен – видел все насквозь, просто обычно не желал вникать в дела своих людей.
Лю Ачэн посоветовал ему, что, если Се Ань спросит о них двоих, надо обязательно отделять их от торговых дел. Мол, они – это они, а торговля – это торговля. Сначала был честный закуп у Тяньшидао. А эти двое неизвестно почему оказались в обозе дровосеков Тяньшидао, да еще с багряными повязками на головах. Но, поскольку они вели себя смирно и были людьми низкого звания, хозяину о них не докладывали – и вот, мол, до чего дошло, появилась эта песня.
Счетовод Цянь думал-думал, но ничего другого придумать не мог. Тем более что их торговля шла уже больше месяца, дома добра накопилось – полные закрома, он уже подумывал о покупке второго дома. Теперь порвать с ними было бы трудно. Пришлось согласиться.
Так уж вышло, что Лю Ачэн и Лю Цзили всё же успели покинуть Цзянькан до темноты. Но из-за долгой задержки возвращаться в лагерь было уже поздно, и они, добравшись до Цзянчэня, заночевали у Лю Жэньгуна.
С другой стороны, и у Се Аня днём, когда он навещал губернатора Янчжоу Инь Хао, вышла небольшая промашка. Он хотел было урезонить того: не стоит из-за давления Хуань Вэня действовать столь опрометчиво, а уж тем более ради скорой выгоды рушить отношения между кланами – это дурно и для государства, и для друзей… Тем более что из-за той же скорой выгоды они уже довели Чу Поу до такого состояния. А уж если и с Хуань Вэнем рассориться, будет и вовсе худо.
И что же? Едва он прибыл, Инь Хао сообщил этому своему доброму приятелю, что сам собирается назначить Сюнь Сяня на место Чу Поу – командующим Северной армией, главой Армии Бэйфу, и спросил Се Аня, что тот об этом думает.
А что мог думать Се Ань?
Уже то, что он не ушёл, хлопнув дверью, было проявлением уважения. Но нрав его взял своё, и он не смог удержаться от нескольких колкостей.
Кто же знал, что Инь Хао, ничуть не смутившись, призовёт в свидетели Главу Секты Се, самого Се Шана, что заправляет Западным правительством, и прямо заявит, что тот тоже одобряет его Северный поход… Не ведая истинных намерений двоюродного брата, Се Ань наконец прикусил язык, кое-как вытерпел эту беседу и бежал, едва ноги унёс.
Однако, не успел он ещё добраться до дому, а сидел уже на коленях у домашней певички, как внезапно его осенило.
Оказывается, в тот раз Цай Мо высмеивал не его. Он, Се Ань, просто попал под раздачу. Все эти «если не выйдет муж праведный, то что будет с народом?», да «пустословие губит государство»… С Цай Мо у него, Се Аня, никакой ссоры и не было, просто в тот день он сболтнул лишнего и задел старика. А вот Инь Хао, мерзавец, – другое дело: в искусстве пустословия ему не было равных, и о нём тоже говорили: «Если Юаньюань не выйдет, что будет с народом?» К тому же, вернувшись с поста губернатора Янчжоу, он ушёл в десятимесячный траур по родителям, и Цай Мо пришлось сторожить для него эту должность.
Выходит, Цай Мо с самого начала не рассчитывал на Инь Хао?
Как только эта мысль пришла ему в голову, Се Ань, который уже изрядно доверял старому сановнику Цай Мо, снова ощутил тревогу. Ведь если Инь Хао начнёт Северный поход, то, судя по сегодняшнему разговору, его двоюродный брат Се Шан тоже выступит – и, скорее всего, в роли главной ударной силы.
Только-только потеряли одного зятя, теперь ещё и двоюродного брата терять?
Додумавшись до этого, Се Дуншань ощутил вдруг своё бессилие… Он слишком остро осознал одну вещь: не имея ни чина, ни должности, проводя дни в праздности на горе Дуншань, он сейчас не в силах помешать ничему и никому!
Даже собственный брат не придаст особого значения его мнению.
Но чтобы эти люди начали считаться с ним, надо, чтобы в доме не осталось мужей, и тогда самому придётся взвалить на плечи семейные заботы – только тогда, возможно, удастся получить важный пост… Однако Се Ань прекрасно понимал: он не из тех, кто, как Инь Хао, уходит в затвор, чтобы потом вернуться к власти. Он, Се Дуншань, и вправду хотел лежать на горе Дуншань до конца своих дней и пальцем не шевелить!
Но обстоятельства?
Неужели в целом свете не найдётся уголка, где он мог бы спокойно тешить себя на горе Дуншань?
Се Ань возвращался домой в повозке, погружённый в мрачные думы.
— Дядюшка, — раздался вдруг голос племянницы Се Даоюнь, едва его повозка, запряжённая волами, миновала снятый порог главных ворот и через боковой вход въехала во внутренний двор. — Слышала, что вы вернулись, и как раз хотела спросить вас кое о чём.
Услышав это, Се Ань проворно поднялся с сиденья, отдёрнул занавеску и увидел, что Се Даоюнь вместе с несколькими детьми и племянниками, среди которых был и А-Э, уже ожидают его у повозки, приветствуя. Он тут же, посмеиваясь, выпрыгнул наружу, помахивая опахалом из хвоста оленя, и махнул рукой вознице, чтобы тот увозил повозку с певичками:
— Что, сегодня снова нашла что-то новое в «Книге песен»?
— Нет, — Се Даоюнь обернулась и взглянула на самого младшего, Се Сюаня, а затем вновь посмотрела на дядю с серьёзным видом. — Просто сегодня А-Э услышал одну занятную историю о вас, и нам всем стало любопытно, правда это или нет. Вот мы и ждали вас, чтобы спросить.
— Что за история? — Зимой, да ещё почти в темноте, Се Ань и не подумал изменить своей привычной беззаботной манере: он взмахнул багряным опахалом, и на лице его не отразилось и следа той тревоги, что снедала его всю дорогу. — Со мной столько всего приключалось, что я и сам всего не упомню.
— Это про то, как вы, дядюшка, воздвигли храм Лян Чжу.
Итак, Се Даоюнь начала пересказывать историю, Се Сюань добавил кое-что о происхождении двух Лю, а братья вроде Се Цюаня описали и то, что случилось в тот день на горе Хуашань.
На самом деле, Се Ань понял, в чём дело, ещё на середине их рассказа.
Ну как же: несколько обедневших кланов, почуяв, что благодаря прежним встречам могут примазаться к его дому, на этот раз решили привлечь к себе его внимание, а там, глядишь, и должность выпросить. Потому-то они и таскали коромысла, и играли на флейтах, и небылицы сочиняли.
С точки зрения Се Аня, всё это было неважно, и он уже внутренне дал своё согласие.
И вовсе не потому, что он любил помогать молодым дарованиям или что ему пришлись по душе история и мелодия. Просто, слушая рассказы племянников и сыновей, он понял: все они, вместе с ним самим, невольно и сами того не ведая, уже не раз успели оскорбить этих людей.
Иными словами, если он не поможет этим двоим… нет, троим… то очень может статься, что затаят они на дом Се обиду, а этого допускать было совсем негоже!
Надобно знать характер Се Аня: если кто-то брал над ним верх, он непременно старался вернуть должок, пусть самую малость. Но в то же время он никогда не желал, пользуясь своей властью, загонять других в угол. И этот его нрав был прямой противоположностью характеру его старшего брата Се И – тот, добившись успеха, стремился поквитаться сполна.
Припоминается: лет ему было всего семь-восемь, и отправился он вместе с братом в Куайцзи на службу. Повстречали там старика, нарушившего закон, и старшему брату от нечего делать вздумалось заставить деда пить вино. Глядел на это Се Ань, глядел, как того старика чуть насмерть не споили, и не выдержал – вмешался, спас старику полжизни.
Вот и сегодня вышло примерно то же самое.
Однако прежде следовало удостовериться ещё кое в чём. История-то была рассказана явно в расчёте на девушек. Особенно смущало, что в тот день на горе Хуашань его племянница разговаривала с этими тремя проходимцами из рода Лю. Как бы у кого из них дурных мыслей не возникло!
— Дядюшка, так, значит, эта история вправду ходит в народе, и храм вы тоже поставили? — Как только братья закончили, тут же приступила с расспросами Се Даоюнь.
— Да, это я, — гордо подтвердил Се Ань. — Я решил, что эти двое – верный муж и преданная жена…
— Но, дядюшка, — нахмурилась Се Даоюнь. — Стоило ли из-за этого воздвигать храм? Не важно даже, правда это или нет; возьмём саму историю. Ладно ещё Лян Шаньбо, но что из себя представляет Чжу Интай? Её родители солгали, будто уже просватали её за Ма, но потом и вправду помолвку устроили… Если уж она любила Лян Шаньбо, то должна была с самого начала отказаться от помолвки, стоять насмерть. А она? Дала согласие на брак и до самой свадьбы ни разу не выказала непокорства. Только прослышав о смерти Лян Шаньбо, залилась слезами – разве это не смешно? А потом и вовсе бросилась в могилу. Но Ма-то чем виноват? Родители её чем виноваты? Она погубила доброе имя двух семей…
Се Ань, слушая её, уже успел успокоиться, а теперь и вовсе одобрительно закивал:
— Даоюнь права, я не всё продумал… Просто в тот раз история показалась мне такой трогательной, да и Чи Линьхай был рядом, толковал о верной жене и тому подобном, вот я и подал мысль, предложил построить храм… Вы же знаете, эти Чи уж больно падки на Дао.
— Вот оно что, — осенило Се Даоюнь. — Значит, это всё Чи Линьхай… А я-то думала, что эта история как-то не вяжется с дядюшкой, и решила, что её выдумал тот Лю Чэн, чтобы подольститься к вам.
Се Ань только усмехнулся, хлопнул себя опахалом и собрался идти ужинать.
Но самый младший, Се Аэ, был почтителен и сам подошёл с вопросом:
— Дядюшка, вы хотите послушать ту мелодию, что играла тётушка Сун? Я слушал – она очень трогательная и печальная.
— Отчего же не послушать? — Тут же согласился Се Ань. — Завтра позовите сестёр и братьев, все вместе и послушаем… И ещё: скажите счетоводу Цяню, если те, по фамилии Лю, снова придут с хворостом, а я буду дома, пусть проводят их ко мне.
— Дрова поставлю раздел…
Великий предтеча, император Гао-цзу… особенно искусен был в музыке; однажды, играя на флейте в доме Се, привёл всех в изумление. В то время там была известная певица Сун И, ученица зелёной жемчужины; заслышав звуки, она осведомилась и, узнав, что музыкант родом из Пэнчэна, а вырос в округе Цяоцзюнь, воскликнула: «Игру учителя Цзи я не слыхала, но, должно быть, она была примерно такова». Се Цзюй тоже вздохнул: «Учителя Цзи называли Спящим Драконом; неужели его искусство ограничивалось одной лишь музыкой?» И все премного восхитились.
— «Летопись Левобережья». Пэй Сунчжи, царство Ци.
Комментарии