Двадцать четвёртый день одиннадцатой луны – а это, как ни крути, уже глубокая зима.
Лю Ачэн с Лю Цзили проснулись в уезде Цзянчэн, когда уже совсем рассвело, но возвращаться в лагерь не спешили… Во-первых, в лагере теперь и без них было спокойно – Везилы Лю хватало, чтобы поддерживать порядок и раздавать зерно, с какими-то трудностями можно было и погодить. А во-вторых, у обоих, после того как завелись кое-какие деньги и припасы, появилась потребность хоть немного улучшить качество жизни.
Да что там говорить – таскаешься чуть не каждый день в Цзянькан с вязанкой хвороста за спиной, так хоть сандалии-то из пеньки новые у дедушки Вана надо бы выменять, верно?
Летом, осенью – купаться в реку, а зимой горячую воду греть надо? Конечно, дров в лагере хватает, да вот стен от ветра-то нет – растираться мокрой тряпкой в шалаше или здесь как следует помыться, разница есть.
И даже от бани можно было бы отказаться – зима ведь. Но голову-то мыть надо!
История о том, как Ван Мэн, давя вшей, обсуждал с Хуань Вэнем дела Поднебесной, – верх изящества для нынешних времён. Но это ж Ван Мэн, верно? А ты кто такой?
К тому же, с изменением обстановки, у Лю Чэна появился новый замысел, для которого сперва нужно было убедить Лю Цзили – вот он и хотел воспользоваться случаем помывки.
— Отправить господина Жэня обратно? — Лю Цзили, раздевшись до пояса, чтобы не намочить одежду, нагнул голову и от неожиданности не понял. — Мы же договаривались, что после того, как власти весной раздадут семена, тогда его и вернём?
— Всему своё время, — возразил Лю Чэн, намочив холстину в горячей воде, отжав её и принявшись растирать ею голову приятеля, с улыбкой пояснил.
— Я понимаю, к чему ты клонишь… — Лю Цзили, видно, остался недоволен. — Зерна на зиму для семьи господина Жэня теперь хватит, это так. Но ты подумал о том, что говорил мне тогда? Ты сказал: если мы двое удержим при себе эту тысячу человек, то наживём добрую славу. А теперь, когда всё почти сделано, ты хочешь отпустить его – чья же это будет слава, его или наша? Тут не в зерне дело, мы же договаривались, что будем растить имя!
— У меня есть несколько доводов, — Лю Чэн прополоскал холстину в горячей воде и снова принялся искать мыльные орешки. — Хочешь послушать?
Лю Цзили, всё так же низко опустив голову, только вздохнул:
— У тебя всегда есть доводы… Но, Ачэн, ты не зарывайся.
— Если доводы верны, то почему бы и не зарыться? — Лю Чэн пощупал размокшие мыльные орешки – они уже размякли, и он быстро размял их пальцами в кашицу. — Спрошу тебя, брат Цзили: разве мы не снискали славу? Разве люди из Тяньшидао не знают, что это мы с тобой постарались? А люди в лагоне – не знают? Не будь у нас этой славы, мы бы к Тяньшидао и подступиться не смогли. Или взять того счетовода Цяня – мы его, конечно, прижали. Но не испугался ли он того, что у нас за спиной тысяча голодных ртов? Даже он понял, с кем имеет дело.
— Но славы много не бывает! — Лю Цзили не выдержал и поднял голову, возразил. — Скажу прямо: если бы об этом деле узнали отец с сыном Лю Аганями и прониклись уважением, я бы ещё понял. А так – пусть господин Жэнь возвращается пораньше, я не против.
— А вот это уже второй довод, — Лю Ачэн повернул голову приятеля и осторожно влил смесь с мыльными орешками ему в волосы. — Брат Цзили, пусть даже Лю Агань с сыном проникнутся – это одно. Но если господин Жэнь с сыном проникнутся – разве это не уважение к нам? И кто нам сейчас нужнее – чтобы Лю Агань с сыном нас зауважали, или чтобы господин Жэнь с сыном?
— А почему не оба сразу? — Лю Цзили, не поднимая головы и не открывая глаз, тут же нашёлся с ответом. — Мы и так перед совестью чисты, что протянули Лю Хуцзы руку. А он целыми днями только и знает, что из лука стрелять в гарнизоне… Я так скажу: если отец узнает, что у сына появилась дорога, господин Жэнь Лю, может, и назад к нам не захочет.
— Не стоит, — Лю Ачэн, пропустив мимо ушей почти всю тираду, решительно перебил приятеля.
— Что не стоит? — Голос Лю Цзили смягчился.
— Гнаться за всем сразу не стоит, это как в торговле… — Лю Чэн вернул прежнюю улыбку. — Брат Цзили, за полтора месяца мы дело сделали, славу в Цзянчэне, у Тяньшидао и у коменданта Гао мы уже заслужили. Если мы и следующие месяц-два будем делать то же самое, новой славы нам это не прибавит – нечего зря время тянуть. Отдадим лагерь господину Жэню, а сами всерьёз подумаем, как наладить связи с кланом Се… Верно? Задобрим Се Дуншаня – глядишь, и на должность нас определят. А если так, то, как ты и говорил, если господин Жэнь Лю, узнав о карьере сына, не захочет возвращаться, что тогда? Вчера Се Дуншань толковал «Мао ши»: «В начале все хороши, да мало кто до конца доходит» – разве не об этом речь? Нам сейчас нужно лагерное дело завершить с честью. Если у нас появятся перспективы, лагерем всё равно придётся заниматься господину Жэню. Нельзя путать главное с второстепенным.
Лю Цзили хотел было что-то сказать, но промолчал, лишь сам окунул голову в таз, споласкивая горячей водой.
— И ещё одно, — продолжал Лю Ачэн, снова взявшись за холстину. — Ты, может, не заметил, но в Цзянчэне житья нет, и с каждым днём всё хуже.
Лю Цзили по-прежнему молчал.
Лю Ачэн, видя это, больше ничего не сказал, помог ему домыть голову и, поскольку сам уже вымылся, переоделся в новую, заранее приготовленную нижнюю рубаху, натянул сверху старую одежду и вышел во двор. Там он отыскал длинную скамью, сел у стены, распустив волосы, и принялся греться на солнышке… В дорогу сейчас никак нельзя: волосы длинные, фена в те времена не водилось – выйдешь в такую зиму мокрым, глядишь, и болезнь какую подхватишь.
Впрочем, это ж только Лю Ачэн такой привередливый. А Лю Хуцзы или тот же Лю Цзили – те, смолоду, всегда делали, что хотели, не думая о последствиях. Лю Хуцзы, кстати, тоже с утра вымыл голову – мыльные орешки они у счетовода Цяня раздобыли. Только он после мытья сразу пошёл стрелять из лука – почти как нынешний интернет-зависимый подросток.
Ну а Лю Цзили что? Вот Лю Ачэн сидит у глинобитной стены, греется на солнышке, болтает со старшей сестрой Лю Хуцзы, спрашивает про цены на зерно, а того, приятеля, и след простыл… И куда подевался – непонятно.
Так прошло немало времени. Волосы у Ачэна почти просохли. Он повязал голову багряной повязкой, собрался было возвращаться – а тот всё не появляется. Делать нечего, пришлось Лю Ачэну идти на поиски.
Честно говоря, в Цзянчэне и правда житья не стало, это было видно хотя бы по состоянию улиц… В последние дни перед зимой Лю Ачэн здесь уже бывал, тогда, хоть и было людно и суматошно из-за наплыва сородичей Лю, дороги были чистые, и запахов особых не было.
А всего через какой-то месяц – уже грязь и разруха.
И это вовсе не потому, что господин Жэнь Лю не способен управляться с сородичами – в лагере беженцев он всё держал в порядке. Как же так вышло, что здесь, при настоящих домах, стало хуже?
По наблюдениям Лю Ачэна, главная причина была в том, что в Цзянчэн стекалось всё больше разрозненных беженцев… А у этих беженцев ни роду, ни знакомых, на которых можно опереться. Вместимость у Цзянчэна была ограниченна, а до этого туда нагрянула куча народа по фамилии Лю – они и так запрудили этот маленький торговый городок, что притулился к гарнизонному поселению у входа в Цзянькан. Где уж тут бедолагам место найти?
Комендант Гао – в соседнем гарнизоне, у него и офицеры в основном из рода Гао. Снабжение припасов, перевозка грузов – всё это, а также аренда лодок для ловли рыбы на реке, – кому это отдавать, как не людям с фамилиями Гао и Лю? А эти чужаки кому нужны?
Нет ни работы, ни припасов, ни даже родственников – за три-пять дней человек теряет всякое достоинство и почти превращается в нищего.
А уж если человек стал нищим, то и продажа собственных детей становится делом непростым, не говоря уже про гигиену.
Это была и одна из настоящих причин, по которой Лю Ачэн хотел отправить господина Жэня обратно. Он только что сказал Лю Цзили про то, что здесь «житья нет» – и это была чистая правда… Если говорить прямо, то обстановка была настолько плоха, что раньше, когда они думали, что у Цзянчэна шансов выжить больше, чем в лагере, они пришли сюда. Теперь же они хотели вернуться в лагерь – не потому, что там выживаемость будет выше, а потому что, если эти люди с фамилией Лю уйдут, у тех, кто останется здесь, появится шанс выжить.
Но и это дело не срочное, потому что пока всё развивалось медленно, без внезапных катастроф.
На самом деле, многие одинокие дворы, которые пришли сюда вместе с господином Жэнем, уже вернулись обратно, и Лю Ачэн по мере сил принимал их.
Кроме того, была ещё одна, скрытая причина, о которой Лю Ачэн не решался прямо сказать Лю Цзили, – его мечта об укреплённой усадьбе… После того, что он пережил большую часть этой зимы, Лю Ачэн – не знаешь, что там чувствовал Цзили, – стал всё яснее понимать, как трудно такой большой массе людей и выжить, и развиваться.
Укреплённая усадьба в один день не строится. Когда наступит следующая весна – даже если власти действительно выдадут зерно и разрешат поднимать целину, – всё равно это будет тысяча препятствий. Разве не про это говорится «начинать с нуля»? А для такого дела нужен старый, надёжный человек вроде господина Жэня Лю, чтобы возглавить. Что могут двое молодых? Сколотить шалое дело, пережить зиму – и то, считай, удача. А они что, собираются вести этих людей на поднятие целины?
Так что вопрос, дадут ли им вдруг должность Се Дуншань или нет – это одно. А то, что господин Жэнь, узнав про будущее Лю Хуцзы, не захочет возвращаться, – совсем другое. Вот тогда с лагерем будет беда.
Только вот трудности осуществления мечты об укреплённой усадьбе приходилось держать при себе, не говорить вслух.
Лю Цзили можно было сказать лишь то, что если Се Ань даст им должности, то они не смогут больше управлять лагерем… Хотя, если подумать, если Се Ань и правда даст должность, что тогда? Неужели они смогут и дальше следить за лагерем?
Размышляя так, Лю Ачэн уже прошёл через рынок Цзянчэна. Человека он не нашёл, но услышал шум со стороны гарнизона у реки и направился туда. Среди зевак было много знакомых, и они сами расступались перед ним. А когда расступились, он увидел и Лю Цзили, который тоже глазел.
— Ачэн, глянь… — Лю Цзили стоял, скрестив руки на груди, и указал подбородком.
— Что случилось?
— Говорят, из-за зимней нужды комендант Гао выгнал из гарнизона всех, кого раньше приставил к службе, – зависимых и прочих. Хочет заменить их людьми из родов Гао и Лю… Эти не хотят уходить, а у коменданта Гао строгий порядок – он велел выгнать их палками. Теперь они стоят на коленях перед гарнизоном, плачут и молят. — Лю Цзили, и тот казался бессильным.
— Не только зависимых, — вмешался кто-то рядом, и это оказался невесть откуда взявшийся третий дед Лю. Похоже, и он был опечален. — И работников тоже выгнали.
Лю Ачэн опешил, на душе стало нехорошо. Он чуть было не выпалил: «Так разве отпустить работников домой – не доброе дело?». Но тут же подумал: как же ещё? Должно быть, народ дошёл до крайности. Если работник может в гарнизоне что-то делать и получать за это горячую еду, то дома он меньше съест – у семьи появится шанс, что кто-то сможет больше поесть и пережить зиму. Вот они и готовы терпеть побои, лишь бы их оставили.
И ведь эти работники – уже занесённые в жёлтые реестры. Они либо местные, либо живут здесь давно, прошли через «тудуань»[1]. В любом случае, у них есть своя земля и дом.
Даже такие люди молят, чтобы их оставили в гарнизоне на зиму. Каково же тогда придётся нынешним беженцам?
При этой мысли Лю Чэна охватила странная тоска… Его собственная тысяча с лишним человек и то была на грани гибели, и он уже подумывал отправить господина Жэня обратно, чтобы избежать опасностей весны. Что уж говорить о сорока-пятидесяти тысячах беженцев нынешнего года в Цзинкоу? А если пойти дальше – в Поднебесной сейчас смута, на севере Хуанхэ, наверняка, уже реки крови. Думать обо всех?
Две столицы и двадцать одна область Великой Цзинь лежат на плечах таких людей, как Се Ань. А он, подняв укреплённую усадьбу, за всю жизнь поможет, может, тысяч десять человек – и то будет по совести.
— По поводу того, о чём мы говорили, когда мыли головы, – дай мне ещё подумать, — грубо проговорил вдруг Лю Цзили, словно вспомнил себя самого, которого когда-то выгнали и которому некуда было пойти. — Ачэн, пусть господин Жэнь выйдет и сначала заберёт этих выгнанных зависимых в лагерь… Их, правда, всего несколько десятков, но все мужики работящие – прокормим.
Лю Ачэну возразить было нечего. А вот третий дед Лю, стоявший рядом, заметно колебался, хотел что-то сказать, но не решался.
— Что скажете, третий дед? — Зоркий Лю Чэн, заметив странное поведение старшего родственника, спросил.
— Что я могу сказать? — Развёл руками третий дед Лю. — Вы хотите сделать доброе дело – неужто я стану мешать? Только вот, Ачэн, я знаю, ты парень умный и хваткий, за эти дни проложил для лагеря дороги к Тяньшидао и в Цзянькан, припас немало зерна… Но ты подумал вот о чём? В Цзинкоу голодных людей тьма. Сможешь ли ты спасти эти несколько десятков, а потом ещё и других? А зима-то ещё только половину прошла, и дальше будет только хуже. Ты их примешь. А через несколько дней кто-то из твоих же, из лагеря, проведает про твою славу и вернётся, а у тебя в лагере больше зерна не будет. Что тогда? Неужто ты из-за этих людей запрёшь ворота перед своими земляками?
— Да и потом, разве комендант Гао делает зло? Он выгнал людей, чтобы принять наших, с фамилией Лю. А у тебя пока что есть чем поделиться, так ты его выгнанных принимаешь. Что люди скажут о коменданте Гао и о нашем господине Жэне, и что скажут о тебе?
Лю Чэн не нашёлся, что ответить.
И Лю Цзили тоже онемел.
Верно. Третий дед Лю хоть и болтлив обычно, но сегодняшние его слова были – истина… Комендант Гао не злодей, тем более, что его указ был направлен на спасение ваших сородичей. Нельзя, делая добро, позволить, чтобы он взял на себя дурную славу! И зима-то правда только половину прошла, и дальше не то чтобы может стать хуже – а точно станет.
Эту истину Лю Ачэн понимал с самого начала: зимние припасы – это иссякающий запас. По мере того как зерно кончается, положение будет ухудшаться всё быстрее и неотвратимее.
— Тогда, может… — Лю Цзили, немного смутившись, взглянул на Лю Ачэна – и без слов было понятно, что он хочет сказать.
Вот именно: Лю Цзили слова третьего деда Лю убедили! И убедили совершенно!
— Не спеши, — напротив, Лю Ачэн, обдумав всё, успокоился. — Пойдём обратно, проверим счета, посчитаем, сколько у нас людей, зерна, денег и тканей, а потом уже будем решать.
Лю Цзили оставалось только кивнуть.
Вот так, к полудню, два Лю оставили у дома господина Жэня Лю рис, выменянный на персиковые дрова, и с пустыми коромыслами отправились обратно в лагерь. Оба явно были заняты своими мыслями и по пути, в отличие от обычного, молчали. Только когда они дошли до развилки у реки, где Лю Цзили когда-то ловил рыбу, Лю Ачэн вдруг остановился и спросил спутника:
— Брат Цзили, помнишь нашу встречу у ручья?
— Как такое забыть? — Лю Цзили, неся пустое коромысло, криво усмехнулся. — До конца дней, наверное, не забуду.
— Ты помнишь, — продолжал Лю Ачэн. — Я тебе говорил, что у меня тогда даже длинной рубахи не было, ходил в коротком халате и штанах, гостил у коменданта Гао, и меня презирали. Поэтому Лю Хуцзы и велел мне стащить твою одежду.
— Скотина он, этот Лю Хуцзы! — Хотя прошло уже много времени, и они с Цзили были уже не в том положении, чтобы вспоминать про одежду, но при упоминании этого Лю Цзили не мог не выругаться.
— На самом деле, никто меня не презирал. Просто Лю Хуцзы был молод и чувствителен, — Лю Ачэн не стал отрицать оценку, которую его приятель дал поступку Лю Хуцзы, а просто говорил дальше, словно рассказывая что-то обычное. — Это был тогда в гарнизоне один молодой зависимый, он принимал деревянные подносы и миски. Мы были с ним одеты одинаково, и одного возраста, поэтому он просто посмотрел на меня чуть дольше… А человек этот, Гао Цзянь, всё-таки был военным, и к тому же уважал господина Жэня. Поэтому, когда мы уходили, он заодно выгнал и того юного зависимого. Жив ли он теперь – не знаю. Честно говоря, если бы я снова встретил его – живого или мёртвого, – я бы его не узнал.
— Ладно, я понял, к чему ты клонишь, — Лю Цзили опустил голову. — Но слова третьего деда были очень верны. Как бы то ни было, пусть этим займётся Везила. Пусть потихоньку, с задворок Цзянчэна, соберёт этих людей в лагерь, чтобы никто не знал, а там разберёмся… Как ты?
Лю Чэн только кивнул.
Больше они не проронили ни слова. Вернувшись в лагерь, они по-прежнему спокойно отдавали распоряжения по работам, словно ничего и не случилось – ни поездка в Цзянькан, ни остановка в Цзянчэне.
— …черта, отделяющая «ничего не случилось»…
Тай-цзу… находясь в Цзянцзо, хранил в сердце волю всей Поднебесной. Хотя сам был беден и нищ, одежды имел лишь один халат да одну куртку, и даже промышлял плетением циновок и продажей обуви, играя на флейте ради пропитания, но всегда до конца отдавал себя делу верных людей. В пятнадцать лет под его начало собралось более тысячи человек.
— «Новая книга Ци», Основная летопись, том 1, «Верховный государь Тай-цзу».
Комментарии