Вернувшись в лагерь, первые три-четыре дня Лю Ачэн занимался учётом денег и зерна, после чего заново переформировал отряды. Затем он вновь подтвердил и ужесточил дисциплину распределения пайков. В то же время, проведя тщательную проверку лагерных порядков, он изгнал из лагеря троих ранее перевоспитанных буйных юнцов и как минимум пять семей – за воровство, приставание к женщинам, мошенничество с получением и утаивание продовольствия, а также за самовольное проведение религиозных обрядов, причём все обвинения были подтверждены неопровержимыми доказательствами.
Вдобавок ко всему, Везила Лю тайком смотался в Цзянчэн и привёл оттуда два-три десятка незнакомых здоровяков – и без того расслабленный и даже повеселевший лагерь посуровел лицом.
Все – от мала до велика – почувствовали: отношение двух управляющих и впрямь меняется.
— Что же это выходит? — Лю Цзили скрестил руки на груди, глядя вдаль, на семьи, рыдающие и умоляющие у входа в ущелье, и в его взгляде явственно читалась растерянность. — Одних чужаков спасаем, а своих же, из Пэнчэна, вон выгоняем? Прямо как сказал третий дед – в тех, кого он имел в виду, превращаемся?
— Не накручивай себя, — возразил Лю Ачэн с подкупающей прямотой. — Это же разные вещи. Этих людей – даже если бы мы тех чужаков не спасали – всё равно пришлось бы наказать… Сегодня выгнали паршивых овец – глядишь, в лагере в два раза больше народу выживет. А если те чужаки начнут творить то же самое – их тоже выгонят.
— Теория теорией, а жизнь – жизнью, — Лю Цзили покачал головой. — Вроде и по закону нам не положено было тех зависимых принимать, а закон без человечности – пустой звук.
— Вот мы им зерна и выделили – сделали всё, что могли, — стоял на своём Лю Ачэн. — А что до законов…
Тут он повернулся к своему товарищу и впервые за всё время заговорил с предельной серьёзностью:
— Если уж говорить о законах – так главный военный округ Чу Поу, канцелярий генерала, покоряющего север, Сюнь Сянь, администратор удела Ланъя Юань Чжи, да и наш окружной чиновник заслуг, начальник налогового, начальник зернового – все они давно должны были заняться помощью беженцам! А вместо этого приходится нам тут ломать голову! Неужели хорошие люди должны корить себя только потому, что те, кто наверху, недосягаемы и непоколебимы? Нельзя принимать это как должное, брат Цзили!
Лю Цзили заметно побледнел, не находя слов для ответа.
Покончив с делами, Лю Ачэн не спешил ни в Цзянчэн, ни в Цзянькан, а с расстановкой занялся обустройством лагеря.
Расчистил дороги, обеспечив удобство передвижения и связи внутри лагеря; укрепил оборону в ущелье, велев новым зависимым возвести по образцу военных простые ворота и сторожевую вышку; и наконец, взялся за центральный очаг – то самое место, где раньше жила семья Лю Жэньгуна. Там провели полную зачистку: снесли все близлежащие шалаши, освободив большое пространство, выровняли землю, а сам центральный очаг распорядились углубить и расширить, так что то место начало походить на площадь.
Первые две меры были ещё понятны – удобство управления и защита от воров, но последняя поначалу поставила Лю Цзили в тупик. Но Лю Ачэн лично взялся за это дело: то чертил что-то на драгоценной бумаге, то сам копал землю и засыпал ямы – похоже, считал это самой важной работой.
К счастью, у Лю Цзили было одно достоинство: он не боялся спросить, если чего-то не понимал… Правда, объяснения Лю Ачэна оставили его в ещё большем недоумении.
Что касается той части про «вознаграждения и наказания теперь решаются на виду у всех» – это до него дошло сразу. Означало, что нужно усилить систему раздачи, чтобы все приходили за зерном сами и воочию видели, что дележка справедливая. И если снова возникнет нужда кого-то выгонять – пусть всё решается открыто, под прилюдным судом. Тут он, конечно, был согласен.
Поэтому Лю Цзили сразу же одобрил.
Но что значит: «простому народу тоже нужна духовная пища»? И что чем тяжелее и напряжённее жизнь, тем больше людям нужно утешение для души, которое поможет им сохранить мечту?
Не собирается ли он звать сюда проповедников из Тяньшидао?
Но ведь только что выгнали ту знахарку, что брала зерно за «молитвы об удаче»?
К счастью, у самого Лю Цзили работы было по горло, а убедительный тезис про «на виду у всех» возымел действие, так что на этот раз он особенно не зациклился.
Так они вдвоём навели в лагере порядок и распределили новые задания, а на календаре уже было двадцать пятое число десятого месяца. Тут как раз пришли люди из Тяньшидао и поторопили: пора, мол, доставить очередную партию серебристого угля; вино, талисманы и крашеную бумагу, о которых договаривались, они уже приготовили; мало того – вчера им посчастливилось поймать живого дикого кабанчика… в общем, пусть господа Лю поторапливаются.
Лю Ачэн, разумеется, и не думал тянуть. Он сразу же согласился, но сказал, чтобы обе семьи завтра везли груз в Цзянчэн и встречались с ними там, потому что у них с Лю Цзили есть дела – нужно отлучиться раньше.
Настал следующий день. Поднялись, видимо, слишком рано – почувствовалось, что стало заметно холоднее, да и погода не задалась. Когда двое Лю, таща на коромысле персиковые дрова, добрались до Цзянчэна, на улице уже должно было быть совсем светло, но небо всё ещё хмурилось… Впрочем, думать об этом было некогда. Они нашли Лю Жэньгуна – тот всё плел циновки под навесом – и, не мудрствуя лукаво, предложили ему вернуться.
Лю Жэньгун был крайне удивлён.
За объяснения взялись втроём – Лю Хуцзы присоединился к остальным. Лю Цзили в основном говорил о том, что в лагере дела пошли в гору, денег и зерна на зиму хватит, так что Лю Жэньгун со своими может спокойно вернуться и перезимовать. Лю Ачэн прямо сказал, что боится: если Лю Жэньгун не вернётся к весне, то с освоением пашни в лагере ничего не выйдет. А Лю Хуцзы, не стесняясь, напомнил отцу, что они тут уже почти разорили семейство Гао, вытянув из него все внутренние запасы… Пусть Гао Цзянь и человек стойкий, но что скажут остальные Гао? Сейчас они вроде как в родстве, связанные долгом и милостью, – а что будет потом?
Трое младших насели со всех сторон, и Лю Жэньгун, естественно, поддался уговорам. Однако у него были и свои соображения:
— Не так надо считать… С точки зрения выгоды – да, если мы уйдём сейчас, будет хорошо для обеих сторон. Но если мы уйдём вот так запросто, что скажут люди о вашем дяде Гао? И что скажут о нас? Скажут: дядя Гао поначалу, ради доброй славы, терпел нас, а когда понял, что не вывезет, – вышвырнул. А про меня скажут: вот, дескать, старик Лю, ушёл из лагеря, когда тот бедствовал, бросил женщин и детей на вас, а теперь, когда лагерь встал на ноги, хочет всё отобрать! Да и вам это боком выйдет: вы с таким трудом наладили в лагере порядок, а вернусь я – подумают, что это я всё устроил. Вы же молоды – вам славу зарабатывать надо!
— Так что, Ачэн, дело не в том, чтобы совсем не возвращаться. Весенняя пахота – вот лучший предлог. Вернуться под этим соусом – и по закону, и по совести. Хорошо будет для всех.
Услышав это, Лю Хуцзы, который всегда ловил ветер ушами, тут же переменил позицию, встал за спиной отца и уставился на Лю Ачэна. И даже Лю Цзили, которого совсем недавно так задела история с изгнанием зависимых, заколебался и тоже посмотрел на товарища.
Что оставалось делать Лю Ачэну? Только вздохнуть.
Он думал об этом, и не раз. Он действительно понимал эту логику. Да если бы и не понимал – несколько дней назад третий дед Лю растолковал ему всё как по писаному, а возражения Лю Цзили до сих пор стояли перед глазами. Как тут не понять?
Так в чём же тогда проблема? Почему он снова ошибся?
Всё просто. В силу некоторых причин его взгляды на жизнь отличались от здешних… Для него добрая слава, конечно, вещь хорошая и даже привлекательная – он сам с её помощью легко уговорил Лю Цзили остаться и помогать управлять лагерем. Но в то же время он всё-таки был попаданцем. Когда доходило до дела, он невольно начинал мысленно уценивать значение этой самой славы.
Считал, что перед лицом реальных шансов на выживание, перед золотом и деньгами, перед жизнями тех же нищих на дорогах – о славе можно на время позабыть.
В обычные дни Лю Ачэн ещё напоминал себе: сейчас эпоха Восточная Цзинь, шестнадцать царств, со времён конца Троецарствия прошло всего несколько десятков лет, и ста лет не минуло, как умер Сунь Цюань. Люди этого времени придают огромное значение доброму имени, и пока что он вёл себя более-менее сносно.
Но когда дело коснулось его самого, а также репутации Лю Жэньгуна, Лю Цзили, Гао Цзяня и других – он только сейчас с удивлением обнаружил, что его привычные расчёты дали сбой.
Ему казалось, что весы уже уравновешены и можно заключать сделку, – а на деле нет.
И почти мгновенно ему вспомнилась одна история, очень подходящая к этому времени, и он улыбнулся:
— То, что вы сейчас сказали, господин Жэнь, напомнило мне один рассказ отца из моего детства…
— Какой рассказ? — Подхватил Лю Цзили, видимо, боясь, что Лю Ачэн попадёт в неловкое положение, и желая дать ему возможность перевести разговор.
— Дело было в смутные времена, в конце Хань. Хуа Синь и Ван Лан вместе спасались на лодке. К ним захотел присоединиться один человек. Хуа Синь был против, а Ван Лан сказал: «Лодка ещё довольно просторна – почему бы не спасти человека?», — принялся рассказывать Лю Ачэн. — А потом за ними погнались разбойники, и Ван Лан захотел избавиться от того человека. Но Хуа Синь возразил: «Я потому и не разрешал ему садиться, что предвидел это. Но раз уж мы его приняли – как можно бросить его в беде?» – и настоял на том, чтобы плыть с ним дальше. С тех пор люди по этому случаю судили, кто из двоих выше. Так вот, господин Жэнь! Как выясняется, я – это Ван Лан, а вы – Хуа Синь.
— Ну, не стоит, — поспешил возразить Лю Цзили, опередив остальных… хотя, возможно, Лю Жэньгун и его сын просто не успели уловить суть истории из-за недостатка образованности. — Если речь о спасении людей, то ты, Ачэн, по своему характеру, уж точно не стал бы их бросать. А мы сейчас рассуждаем о том, когда у нас есть лишние силы. К чему себя-то понапрасну принижать? У тебя, Ачэн, и просьба, и намерение были добрыми – нет в них вины…
Когда это я говорил, что есть вина? Я просто размышлял вслух, что я, как Ван Лан, человек более приземлённый, и упустил из виду особенности этой эпохи и здешнюю систему оценок.
Разве Ван Лан был так уж плох? Он же был одним из трёх гунов при Цао Вэй! В «Троецарствии» его просто выставили в дурном свете – придумали сцену, где его заговорили до смерти.
Чувствуя бессилие, Лю Ачэн поспешно замахал руками:
— Как бы то ни было, я поторопился. И тут я ещё одну ошибку совершил – если бы не ваше сегодняшнее замечание, могли быть последствия…
С этими словами он выложил историю про то, как тайком переправил к себе тех зависимых.
— И это всё? — Лю Жэньгун, услышав, ничуть не встревожился и даже как будто расслабился. — Пусть это будет на моей совести, Ачэн. Я сам поговорю с твоим дядей Гао. Объясню ему, что у тебя в лагере сложная ситуация, что сейчас неудобно возвращаться, а бросать его в такой тягости ты не смог – вот самовольно и пошёл на это, взяв его людей… В общем, я Гао Цзяня немного знаю: он из-за таких мелочей переживать не станет. И ты не волнуйся. Я, хоть и провёл много лет на Хуайхэ, тоже к пустой славе не особо стремлюсь. Просто в это время у всех нас есть кланы и семьи – личная репутация уже намертво с ними связана. Ничего не попишешь – приходится жить по правилам.
— Ачэн, — сказал Лю Жэньгун, сидя на циновке и сжимая руку собеседника. Голос его звучал убедительно. — Я очень рад, что ты пришел просить меня вернуться. То, что вы, молодые, способны сами взвалить на себя дела – это величайшее благо. Если в будущем сумеете пробиться, я буду рад еще больше. Но, право же, не стоит торопиться… Пока дело не дошло до жизни и смерти, лучше повременить. Авось и останется пространство для маневра.
Лю Ачэн, хоть и не был согласен, все же кивнул, принимая наставление.
С этим пришлось смириться, но жизнь на том не кончилась.
Выйдя от Лю Жэньгуна, он вскоре увидел, что прибыл обоз. Лю Хуцзы, как и прежде, не пошел с ними. Лю Цзили и Лю Ачэн, по обыкновению взвалив на плечи хворост, отправились с повозкой в Цзянькан.
Дорога выдалась гладкой.
По сути, даже мелкие чиновники, сторожившие плетеные ворота на заставах, давно смекнули: этот приметный обоз, скорее всего, доставляет повседневную утварь каким-нибудь знатным кланам второй степени прямо в город. Поэтому они даже не досматривали груз, а только брали заранее приготовленную пошлину за въезд и отпускали восвояси.
Въехав в город, они ловко обогнули несколько выезжавших кортежей из высших домов и, зная дорогу как свои пять пальцев, направились прямиком в переулок Уихэн. К полудню, чуть позже обычного, они уже были у ворот усадьбы Се.
И тут, едва начали разгружать повозки, счетовод Цянь, даже не проверив товар и не подсчитав ничего, ухватил обоих Лю за рукава и оттащил в сторону. — Четвертый господин, — зашептал он, — тот, о ком вы говорили, Се Дуншань, велел передать: как прибудете – сразу доложить ему. Желает видеть!
Оба Лю переглянулись. Изумление сменилось бурной радостью… Лю Цзили ведь только этого и ждал, верно?
Мысли же Лю Ачэна текли иначе. Когда он впервые пришел в дом Се, то намеревался всего лишь заняться торговлей. Потому-то в прошлый раз и предупредил счетовода Цяня: случись что – пусть отделяет их торговые дела от дел всего остального рода.
По той же причине, когда они были на горе Хуашань, он в первую очередь думал о тех рулонах ткани.
Но сейчас, после всего пережитого, разве он не понимал, что признание этих высших домов – самый ценный ресурс в наше время?
Даже если ты откроешь укрепленное поместье… даже если отступишь и не будешь открывать поместье, а захочешь просто идти кривыми путями – все равно без такого уровня ресурсов не обойтись, верно? Погляди на наставника Ду – разве он не вынужден заискивать перед такими домами?
И потом – это же Се Ань! Если бы в эту эпоху составляли рейтинг десяти величайших мира сего или отметили бы семерых-восьмерых гениев, превзошедших обычных людей, – он бы в любом списке оказался! Ван Мэн, Фу Цзянь, Хуань Вэнь, Мужун Кэ, Мужун Чуй – и сразу за ними Се Ань с Се Сюанем. А если добавить таких специалистов, как Жань Минь или Ван Сичжи, – он всё равно будет в первой десятке!
Увидеть такого человека единожды – не то чтобы это оправдывало всё твое перемещение между мирами, но уж точно станет событием, которое запомнится на всю жизнь.
Так что любые проявления восторга были уместны.
— Вы двое, не теряйте лица, — счетовод Цянь поспешил их осадить, видя их возбуждение. — Четвертый господин сейчас не в усадьбе. Он отправился навестить одного из друзей. Но сегодня к вечеру непременно вернется. Он обещал юным господам и госпожам после обеда продолжить уроки во внутреннем дворе… Вот что: воспользуйтесь этим временем, вымойте головы. А то вдруг вши заведутся.
Они переглянулись. Понимая, что тот желает им добра, всё же почувствовали досаду. Наконец Лю Цзили, с трудом подавив раздражение, махнул рукой:
— Мы мыли головы всего четыре-пять дней назад, нет у нас вшей. К тому же, неизвестно, когда вернется Се Дуншань. Если он застанет нас за мытьем – разве это не будет неприличием?
Счетоводу Цяню пришлось отступиться.
Следующие минуты Лю Цзили явно нервничал: он не находил себе места в заднем дворе, то садился, то вставал. Лю Ачэн же, отойдя от первого возбуждения, вернулся к своим обязанностям. Он снова поторопил счетовода с отчетами, велел подготовить серебро и зерно. Особенно он настаивал на тонированной бумаге – новинке, которую они привезли на этот раз.
Но и счетовод Цянь, как ни странно, тоже занервничал. Он сказал, что тонированная бумага – вещь редкая, обычно он слышал, что лишь правительственные учреждения используют желтую тонированную бумагу для «желтых списков» – подворных реестров. Нужно дождаться, пока хозяин усадьбы сам взглянет на товар.
И это говорил человек, который прежде, взглянув на образец, дал свое согласие!
Царила неразбериха. Глядя на это, Лю Ачэн наконец понял: пока они не увидят Се Аня – вернее, пока не закончится эта аудиенция, – у этих двоих не успокоится сердце. Ачэн понимал их: сам-то он разве не думал всё это время о том, как заговорить при встрече?
P>Решив так, он просто плюхнулся под навесом кухни в боковом дворике и уставился в хмурое небо.
Увидев это, Лю Цзили осознал, что теряет лицо. Он перестал ходить кругами и тоже плюхнулся рядом, глядя в небо.
Наконец, когда прошло, пожалуй, чуть больше половины «часа»¹ после полудня, люди из Тяньшидао и караульные из лагеря уже отправились назад. Тут прибежал кто-то с переднего двора, сказал что-то мечущемуся взад-вперед счетоводу Цяню. Тот окликнул обоих Лю, велел непременно ждать его возвращения и поспешил к главным воротам.
В переднем дворе он обнаружил, что Се Ань уже сошел с повозки и направился прямиком в свои северные покои внутри усадьбы. Пришлось бежать туда. Но, не дойдя до двора, он услышал, как жена этого самого Се Дуншаня бранится в комнатах. Перепуганный старший из зависимых крестьян в доме тут же замер на месте.
— Ты раньше сидел в своих горах – туда-сюда, но ладно. Теперь вернулся в Цзянькан и целыми днями, только вернешься – сразу бежишь учить племянников и племянниц. Была бы охота, почему бы не заняться как следует собственным сыном? — Судя по всему, госпожа Лю, жена Се Аня, была недовольна тем, что муж все время дает уроки племянникам, а не их собственному сыну Се Яо.
— А где же я не учу собственного сына? — Се Ань ничуть не рассердился, а, напротив, пошутил. — Смотри: уже то, что я даю уроки племянникам, – само по себе для него пример. Я учу его собственным примером.
Госпоже Лю оставалось только вздохнуть.
Се Ань попытался утихомирить жену шуткой, но вдаваться в подробности не стал. Он и сам знал: двое из его троих старших братьев занимают высокие посты, а жена того брата, который не служит, – из рода Ван. Потому-то в женской половине дома его собственной жене приходится терпеть рядом с невестками постоянное чувство собственной неполноценности, и выплескивать это на мужа – дело обычное.
К тому же, успокаивать жену – это одно, а уроки давать всё равно надо.
Он на ходу взял с кровати книгу стихов, зажал ее в руке и направился к выходу – это был «Восемьдесят два стихотворения о сокровенном» Жуань Цзи². И, похоже, именно эта книга и послужила причиной вспышки жены. Ведь среди детей, которых он учил, восемь из десяти были от его старшего брата Се И. А жена Се И как раз происходила из рода Жуань. Должно быть, она велела переписать эту книгу и прислала ему в подарок.
Выйдя за дверь, он увидел счетовода Цяня и удивился:
— С чего это ты здесь, старый слуга?
Счетовод Цянь поспешил поклониться, сложив руки:
— Четвертый господин, вы тогда изволили приказать: как только прибудут те двое молодых людей из клана Лю из Пэнчэна, что играют на флейте, непременно известить вас. Они сейчас в заднем флигеле, прождали всё послеобеденное время. Угодно ли вам принять их? Где изволите принять? Вместе или порознь?
Се Ань, заложив руки за спину и сжимая книгу стихов, задумался на мгновение и кивнул:
— Раз уж прождали целый день, как же не принять? Приму в своей гостевой комнате – это будет прилично. И каждого по отдельности.
¹ «Час» (ке) – условная единица времени, равная 1/100 части суток, примерно 14,4 минуты.
² Жуань Цзи – знаменитый поэт эпохи Троецарствия.
Хуа Синь и Ван Лан вместе спасались бегством на лодке. Один человек попросился к ним. Хуа Синь заколебался. Ван Лан сказал: «В лодке еще просторно, почему бы и нет?» Позже за ними погнались разбойники, и Ван Лан захотел высадить взятого человека. Хуа Синь сказал: «Я и колебался потому, что предвидел это. Раз уж мы приняли его под свою защиту, можно ли в минуту опасности бросать его?» И они взяли его с собой, как и прежде. По этому поступку в мире судили, кто из них – Хуа или Ван – лучше.
— «Новое изложение рассказов, в свете ходящих». «Добродетельные поступки». Первая глава.
… Гаоцзу³, император-основоположник… удостоившись внимания Се Цзюя, стал часто бывать в переулке Уихэн. Однажды тайфу⁴ Се вернулся с Восточной горы, увидел его и изумился. Он сказал Се Цзюю: «Кто этот человек? У него взгляд ястреба и походка волка – ни дать ни взять Сюань-ван». Се Цзюй фыркнул: «Что же ты сам не скажешь, что он – опора государя, второй Сюнь Лингун⁵?» И после этого по-прежнему заботился о нем.
— «Летопись Левобережья». «Ци». Записано Пэй Сунчжи.
³ Гаоцзу – храмовое имя основателя новой династии, здесь, скорее всего, Лю Юя (императора У-ди из династии Сун).
⁴ Тайфу – «Наставник императора», один из высших сановников.
⁵ Сюнь Лингун – имеется в виду Сюнь Юй, знаменитый стратег, служивший Цао Цао.
Комментарии