Едва старший из Лю Цзили вошёл, Се Ань почувствовал – что-то не так.
Первой мыслью было признать в нём того самого горбуна из ученых, что с холодным взглядом стоял у обочины в тот день, когда мимо проезжал их поезд… А если призадуматься, сходилось не только обличье – совпадали место и время, верно?
Разве эти люди не должны были быть привязаны к тому укрепленному поместью наставника Ду и доставлять туда товар? И это как раз был перекресток у подножия горы Хуашань на великом тракте Цзюйжун.
Впрочем, у Се Дуншаня хватало выдержки, к тому же возраст посетителя казался неподходящим. Тогда он, скрестив ноги на лежанке, взмахнул алым опахалом из хвоста оленя – тем самым, что принесло ему в последнее время такую славу в Цзянькане – и с улыбкой поприветствовал гостя: «Лю Лан, верно? Садись же».
Особого ритуала с усаживанием гостя не было – ему предложили лишь маленькое складное кресло хучуан, и хозяин не поднялся навстречу, лишь махнул опахалом. Но, учитывая разницу в возрасте, известности и положении их родов, это не было проявлением неуважения.
Более того, Лю Лан, прежде чем войти, дал себе зарок: такой случай выпадает нечасто, он уже растратил слишком много возможностей из-за скверного нрава и на этот раз должен держать себя в руках. Иначе, даже если ему, неудачнику, всё равно, куда катиться, это затянет на дно и Ачэна, и всех остальных.
Так что Лю Цзили не дал воли гневу и, сложив руки в учтивом приветствии, спокойно представился: «Лю Лан из Пэнчэна, второе имя – Цзили. Приветствую вас, Се Дуншань».
Лишь после этого он, выпрямив спину, сел на табурет.
— Цзили, не так ли? — Се Ань кивнул. — Благодарю за помощь в той истории с тигром. А флейта тогда играла твоя?
— Играл я, — лицо Лю Цзили пошло красными пятнами, но он отвечал осторожно. — Только мелодию выучил от моего родича из того же клана, Лю Ачэна.
— Стало быть, и ту историю он слышал? — Усмехнувшись, спросил Се Ань.
— Именно так.
Разговор на эту тему зашел в тупик, и Се Ань, несколько раз кивнув, вернулся к делу: «Цзили, ты из клана Лю из Пэнчэна, как же имя твоего почтенного отца? Если бы мы были знакомы, для меня это была бы честь».
— Моего отца звали Лю Юн, второе имя – Цзюньчжи, он служил секретарем императорской канцелярии и правителем округа Юнцзя… — ответил Лю Лан, сидя прямо и отвечая как по писаному.
При первых же словах Се Ань опешил – он сразу же сопоставил его с одним человеком – и, не в силах сдержать удивление, перебил: «А твою мать случайно не зовут Чжэн?»
— Нет, — Лю Лан, словно предвидевший этот вопрос, всё же густо покраснел. — Это была моя бабка… Мне только исполнилось двадцать два после Нового года. Моя мать – северянка, она вышла за отца уже после. Бабка же умерла рано и не оставила потомства.
Се Ань всё понял – в одно мгновение ему открылись и происхождение собеседника, и вся неловкость его положения, и то, почему тот оказался в такой глуши.
А для этого вовсе не нужно было быть Се Анем – это уразумел бы любой, кто родился в приличном клане и обладал цепкой памятью; это были основы.
Оказывается, ветвь Лю Цзили действительно происходила от самого могущественного из клана Лю из Пэнчэна, перебравшихся за реку. Самого важного человека в той ветви звали Лю Вэй. Он был ближайшим советником императора Юаня Сыма Жуя, занимая пост начальника императорской цензуры, а позже став генералом, покоряющим север, и военным губернатором над четырьмя округами.
Как раз из-за того, что эта ветвь помогала императору Юаню в его борьбе за централизацию власти и обуздание кланов, и вспыхнул мятеж Ван Дуня – всеобщее контрнаступление могущественных домов. Мятеж Ван Дуня закончился формальным поражением Ван Дуня и его сторонников из Цзинчжоу и южных земель. Но в ходе этой смуты кланы, переходя на сторону врага или сохраняя нейтралитет, спокойно позволили Ван Дуню захватить крепость Шитоу и погубить императора Юаня. Так они на деле сокрушили императорскую власть и утвердили общую победу аристократических домов.
Поскольку Лю Вэй был объявлен мишенью для «очищения государева окружения», когда всё рухнуло, он, с молчаливого согласия Сыма Жуя, бежал на север со всем своим кланом – более чем с двумя сотнями душ – и перешел на службу к Ши Чжао.
Это событие напрямую обрекло ветвь Лю Цзили – даже если они теперь и возвратились – на неизбежное падение в общественном положении и полное отторжение в политике.
Клан Ван из Ланъя ведь всё ещё был здесь и оставался одним из самых высокородных. Другие кланы, с которыми Лю Вэй расправился со всей жестокостью, тоже никуда не делись. Да и южные и северные кланы, что спекулировали во время мятежа Ван Дуня, также оставались на месте. Что же до самого Лю Вэя, то даже когда мятежу Ван Дуня наконец дали оценку, того публично не реабилитировали, напротив – назвали виновником смуты из-за его жестокости и неуступчивости.
Впрочем, у отца Лю Цзили было одно преимущество.
Будучи племянником Лю Вэя, он женился на женщине с особым положением… Этот брак тогда казался угодливым ходом Лю Вэя, чтобы подольститься к императору Юаню. Но сейчас он мог бы стать опорой для возвышения ветви Лю Цзили… Ибо эта дама носила фамилию Чжэн и была младшей сестрой Чжэн Ачунь – самой любимой наложницы покойного императора Юаня, удостоенной титула Цзяньпинская дворцовая дама.
Чжэн Ачунь родила императору Юаню его последних детей – как сыновей, так и дочерей. Среди них были нынешний правящий князь, то есть князь Куайцзи Сыма Юй; две принцессы, одну из которых выдали за начальника канцелярии генерала, покоряющего север, Сюнь Сяня, а другую – за бывшего правителя Даньяна, Лю Таня, который умер всего год назад и приходился Се Аню близким другом и шурином.
Только вот беда: к Лю Цзили всё это не имело никакого отношения. Напротив, в этом, верно, и крылась его личная неловкость. Он не назвал клан своей матери, а это означало, что Лю Юн, скорее всего, потерял первую жену на севере и женился на женщине из незнатного дома, возможно, даже по назначению Ши Чжао.
Может, и вовсе на какой-то помеси варваров – иначе откуда у него такой рост?
Если бы об этом прознала ветвь Сыма Юя, она бы только возненавидела его.
Но всё это были лишь догадки; Се Ань не стал вникать и даже не подал виду, что хочет вникать. Только вздохнул и спросил дальше: «Жаль, что не довелось встретиться… Ваша ветвь вся вернулась сейчас?»
— Нет, — сурово ответил Лю Цзили. — Отец до этого служил в провинции Хэнань и взял меня с собой на место службы. Три года назад он, к несчастью, скончался. Я понял, что на севере долго не продержаться, и сбежал, взяв с собой лишь одного зависимого крестьянина… Но теперь, когда Ши Чжао рухнул, думаю, у моего двоюродного брата по отцу, Лю Бо, нет причин оставаться на севере. Буду молить, чтобы он миновал бед и мы, братья, свиделись вновь.
Се Ань кивнул и продолжал расспрос: «Ты уже несколько лет здесь, почему не искал родичей? Ты должен знать, что в Цзянькане ещё осталась ветвь вашего клана, ваши близкие родственники».
Се Ань имел в виду ветвь Лю Нэ, дяди Лю Вэя по отцу. Лю Нэ был одним из Двадцати четырех друзей Золотой долины до переправы на юг, но после переправы эта ветвь ничем себя не проявила. Однако она сохранила основное положение клана и считалась лицом клана Лю из Пэнчэна в Цзянькане.
— Я пошел к ним в самом начале, — всё так же смущаясь, отвечал Лю Цзили. — Но тогда я был молод и горяч. Кто-то за моей спиной пустил слух: мол, будь я рожден от бабки, всё было бы иначе… Меня охватила обида, и я ушел сам.
«Ещё бы… Я бы сам хотел, чтобы ты был рожден от госпожи Чжэн», – мысленно пошутил Се Ань, но на лице его отразилось лишь спокойствие.
— Раз вы одного корня и явился из-за тысячи ли, вы должны быть друг другу ближе родной крови. А они обсуждают твое происхождение – это в любом случае неправильно… Как же ты жил все эти годы?
— Только и делал, что толкался среди своих же родичей в Цзинкоу, — быстро ответил Лю Цзили. — Сейчас я служу у Лю Жэньгуна, сына бывшего правителя Яньмэня и генерала, охраняющего гуннов. Лю Жэньгуна в этом году призвал главный военный округ, но он не ожидал, что главный военный округ тяжко заболеет. Его свита и односельчане остались без помощи. Вот мы с несколькими родичами и занялись кто чем: кто дрова рубит в горах, кто циновки продает в городе, кто отирается у Тяньшидао, лишь бы зимой прокормить тысячи людей. Такая уж вышла удача – встретить на горе Хуашань высокопоставленных господ из дома Се и удостоиться чести лицезреть Се Дуншаня.
Се Ань в уме всё мигом сообразил и прекрасно понял, что к чему – это же та каша, что заварил Сюнь Сянь.
Но его зять на этот раз набрал всего лишь сорок-пятьдесят тысяч беженцев с Хуайхэ и расселил их по Цзинкоу. Вряд ли они учинят большой переполох, так что не стоит обращать на это особого внимания.
Что же касается этого Лю Цзили… хоть он и был человеком сложным, хоть и оказывался в неловком положении на каждом шагу, всё же он имел определённую родословную. Клан Лю из Пэнчэна разросся и дал множество побегов. Если оказать ему содействие по случаю, это тоже неплохо. К тому же Се Ань уже придумал, куда его пристроить.
Приняв это решение, он взмахнул опахалом и вернулся к главной теме: «Цзили, прошлое уже позади, не стоит о нём говорить. Раз ты вернулся в Цзянцзо, не век же тебе дрова рубить да разносить их. Скажи-ка лучше, к чему лежит твоя душа?»
— Конечно же, продолжить дело отцов и дедов! — Лю Цзили гордо поднял голову и сложил руки в приветственном жесте, обратившись на север. — Очистить Великую Цзинь!
Се Ань на миг умолк, так и не осмелившись спросить, какое именно дело отцов и дедов тот собирается продолжать и кого именно «очищать» в Великой Цзинь. Пришлось лишь неопределенно кивнуть: «Такое стремление, конечно, похвально…»
— Но, к сожалению, у меня нет возможности служить родине, — поняв, что настал решающий момент, Лю Цзили тотчас встал и поклонился. — Господин Дуншань! За эти три года в Цзянцзо я, Лан, совсем обеднел, почти стал нищим. Пусть стремление продолжить дело предков и желание служить стране во мне ещё живы, я боюсь, что буду лишь день за днем проводить впустую, тратя время понапрасну. Если вы замолвите за меня словечко или дадите письмо, я готов стать хоть мелким писарем в округе, хоть отборным воином при коне – я буду изо всех сил служить отчизне и исполню своё желание!
«Не придумай я для тебя подходящее место заранее, я бы уже пожалел, что впустил тебя», – с замиранием сердца подумал Се Ань, но это не помешало ему приподняться на лежанке на одной ноге и с улыбкой ответить: «Ты, Цзили, слишком высокого мнения обо мне. Я всё годы провожу в праздности на Восточных горах, многократно не откликался на императорские указы, так что заправляющие делами при дворе меня уже возненавидели. Насколько мне известно, кое-кто собирается подать доклад с требованием навсегда закрыть мне путь к службе. Как же при таких обстоятельствах я могу рекомендовать тебя к назначению? Что же до того, чтобы стать отборным воином при коне или мелким писарем в округе… Если бы дело было только в этом, конечно, можно. Мой старший двоюродный брат как раз в Западном правительстве, мог бы устроить тебя командиром отряда. Родной брат служит в Министерстве чинов, он знаком со многими правителями областей – перемолвись словечком, и ты мог бы стать начальником налогового ведомства в Куайцзи. Всё это – дело одной руки. Но разве это не испортит твои перспективы? Погубит твои устремления? Как начальник налогового ведомства или командир отряда сможет очистить Великую Цзинь?»
Лю Цзили пришёл в отчаяние и растерянность. Он почти готов был сказать: ладно, пусть даже начальник налогового ведомства или командир отряда – и то сойдёт.
Но в этот миг Се Ань уже опустил опахало и, положив руки на колени, с улыбкой продолжал: «Но я как раз знаю одного человека – он старейший сановник нашей династии, бывший один из трех высших сановников. И хотя характерами вы с вашим двоюродным дедом не сошлись, он был приближенным и верным подданным императора Юаня, можно сказать, единомышленником[^1]. Он как раз собирается открыть в Цзянькане школу добродетели. Я напишу письмо, изложу твою родословную и порекомендую тебя к нему в ученики. Как тебе такой расклад? По мне, это самый верный путь к поступлению на службу».
Лю Цзили изумился и обрадовался. Если это правда – стать учеником одного из трех высших сановников… Конечно, это не то же самое, что быть призванным на службу самим этим сановником. Но если не опозориться перед ним, то с большой долей вероятности его потом призовет кто-то из тех, кого этот сановник призывал прежде. А там и система девяти рангов подоспеет сама собой. Разумеется, это было наилучшим из возможных развитий событий.
Он поспешил спросить: «Позвольте узнать, господин Дуншань, кто этот человек?»
— Бывший великий ситу, глава ведомства государственных дел, губернатор Янчжоу, Цай Мо, по второму имени Даомин, — Се Ань не стал томить гостя.
Лю Цзили опешил. Цай Мо он, конечно, знал, но беда была в том, что он понятия не имел, какие связи у его двоюродного деда с Цай Мо. Да и сам Цай Мо…
Се Ань, словно догадавшись, о чём тот думает, указал на тушечницу и кисти, стоящие в стороне на столике, давая знак придвинуть их к столику для письма у лежанки, и с улыбкой пояснил: «Господин Цай во время мятежа Ван Дуня бездействовал оттого, что до этого сам был призван Ван Дунем на должность левого главного советника великого ситу – положение двусмысленное…»
«Это призвание вовсе не означает, что он был неверен императору Юаню. Как раз напротив, тогда обстановка была сложной: до того как Ван Дунь поднял мятеж, вы все были переплетены, каждый пробовал и колебался. Этот поступок как раз был попыткой обеих сторон смягчить отношения…»
«А после того как всё закончилось, никто при дворе не упрекнул его за это – отчасти потому, что все устали от смуты и не хотели новых волнений; отчасти потому, что он и впрямь не предложил Ван Дуню ни единого плана, ни единой хитрости. Не говоря уже о том, что во время более позднего мятежа Су Цзюня заслуги господина Цая были величайшими – имя „Три светоча возрождения“ он носит по праву.»
«А он, как старый приближенный императора Юаня, непременно посмотрит на тебя иначе… У тебя есть только второе имя Цзили?»
— Да, — поспешно ответил Лю Цзили, слушавший, затаив дыхание.
— На столе слева лежат несколько визитных карточек, возьми одну, — сказав это, Се Ань уже дописал рекомендательное письмо тому самому Цай Мо, который его терпеть не мог и которого сам он тоже терпеть не мог, велел взять визитку и, запечатав короткое письмо в конверт, но не заклеив его, протянул собеседнику. — Господин Цай мудр, просвещен и прозорлив, видит на тысячу ли вперед. Учись у него светским наукам и делам – непременно достигнешь больших высот.
Лю Цзили, низко поклонившись, с почтением принял письмо – руки у него дрожали.
Он знал: даже если в будущем он снова не удержится за выпавший шанс, это уже будет его собственная вина. Но одним этим письмом и одной визитной карточкой его прежняя судьба – нищенская и беспросветная – уже была переломлена окончательно.
И он, почтительно поклонившись ещё раз, произнес: «Вашей доброты, господин Дуншань, Цзили не забудет вовек».
Се Ань спокойно принял поклон и жестом руки показал: «Позови-ка того твоего родича – того, что помоложе… К какой ветви вашего Пэнчэна он принадлежит?»
Лю Цзили очнулся от задумчивости и на мгновение растерялся – он и впрямь не знал, что ответить. Тогда он поспешил объяснить: «Ачэн тоже бежал с севера. Ему всего пятнадцать-шестнадцать – даже моложе, чем я был, когда пришёл. Думаю, он очень стыдится того, что его предки служили варварам, потому я и не знаю. Но хотя Ачэн и молод, его талант и добродетель в десять раз выше моих. Вы, господин Дуншань, сами увидите при встрече».
Се Ань почувствовал лишь усталость. С одной стороны, ему пятнадцать-шестнадцать – он не в силах совладать со стыдом, чтобы назвать свой род; с другой стороны, его талант и добродетель в десять раз выше твоих… Если они и впрямь в десять раз выше, почему же он всё ещё испытывает стыд и не хочет называть свой род?
Но он лишь продолжил с улыбкой: «Вот оно как… Тогда я сам с ним повидаюсь».
Лю Цзили отвесил ещё несколько поклонов и с почтением вышел. Поспешно свернув к кухонному флигелю, он уже не мог скрыть радости и, торопясь, позвал Лю Чэна за собой.
Лю Чэн видел, что собеседник искренне рад, но расспрашивать не решился – только напомнил стоявшему рядом счетоводу Цяню:
— Глядите, дела господина Цзили идут как по маслу, можете быть спокойны. Как только я войду, сразу отдам хозяину крашеную бумагу, а то задержка выйдет.
Счетовод Цянь, глядя на этого малого, который даже сейчас помнит о деле, и сам не знал – то ли восхищаться им, то ли смеяться над тем, что тот не чувствует важности момента. Он небрежно кивнул, лишь бы отвязаться, и поторопил:
— Иди уже, иди.
Так Лю Ачэн в сопровождении одного из зависимых крестьян обошел невесть какой по величине двор чуть ли не с полкруга, свернул два раза и оказался перед отдельными воротами – входом в обособленное владение. Крестьянин махнул рукой в сторону одной из самых светлых комнат и замер у входа.
Лю Ачэн глубоко вздохнул, вскинул голову и шагнул внутрь.
Едва переступив порог, он увидел человека, сидевшего на западной стороне, на лежанке у стены. Тот сидел босиком, подтянув колени, и на коленях у него лежало багряное опахало из хвоста оленя, которое Лю самолично для него выбирал и делал, – опахало скрывало опущенное лицо господина целиком.
«А где же знаменитые певички?»
Это была первая мысль Лю Ачэна, но она не помешала ему тотчас же поклониться у порога:
— Лю Чэн из Пэнчэна имеет честь приветствовать Се Дуншаня.
Се Ань поднял голову и, увидев, что перед ним и впрямь мальчишка лет пятнадцати-шестнадцати, с густыми бровями и большими глазами, сразу почувствовал себя спокойнее. С детьми он управляться умел лучше всего, да и парень выглядел смирным. А главное – из всего клана Лю из Пэнчэна хлопот можно было ждать разве что от той ветви, к которой принадлежал Лю Цзили, остальные же не сулили больших неприятностей. Посерьезнев, он, даже не предложив гостю сесть, приступил к расспросам один за другим:
— Так ты и есть Лю Ачэн? Сколько тебе лет? Учился ли? Как зовут твоего почтенного отца и где он служит?
Лю Ачэн, не смея медлить, отвечал, как и было заготовлено:
— Докладываю вам, господин Дуншань: мне пятнадцать, на Новый год будет шестнадцать. Скитаясь по северным землям, я учился лишь у отца и деда – постигал хроники времен Вёсен и Осеней и эпохи Воюющих царств, историю возвышения Хань при Гао-цзу, а также события от конца Хань и Троецарствия до нынешней династии. Ничего другого я не изучал. Оттого и приходилось тайком подслушивать ваши наставления после того, как приносил хворост, и тем обеспокоил вас…
Если с Лю Цзили, человеком, перед которым Се Ань чувствовал неловкость из-за его щепетильного положения, он был предельно осторожен, то перед этим странновато изъяснявшимся юнцом он стал куда прямее – и перебил его на полуслове:
— Ты ведь тогда нарочно это сделал? Рассчитал, что, убив тигра на горе Хуашань, окажешь роду Се услугу. Вот и решил воспользоваться случаем, чтобы привлечь мое внимание и выпросить себе место.
— Простите, господин Дуншань, что вынуждаю вас улыбаться моей дерзости… но я и впрямь дошел до крайней нужды и бессилия, – Лю Ачэну оставалось только признать это, и он поспешил описать все трудности, с которыми столкнулся их отряд беженцев, возглавляемый Лю Жэньгуном, в Цзинкоу, но тут же перевел разговор на Лю Хуцзы.
— …Оттого я и осмелился просить встречи с вами, чтобы вы позволили нам доставить тигровую шкуру, – не то мы загубим такую редкость. — Он помедлил. — И еще… я хотел бы просить вас об устройстве судьбы моего брата, Лю Цзяня.
— Он хоть и молод, но сызмала обучен луку и верховой езде, знает местность и погоду в землях к северу от реки Хуай. За ним до сих пор следуют несколько сотен сородичей и больше тысячи соседей из его деревни. К тому же клан Лю из Пэнчэна пустил корни и в самом Пэнчэне, и в княжестве Пэй, и в округе Цяоцзюнь – с такими корнями он как полководец сможет противостоять северу.
Се Ань, выслушав, уже почувствовал интерес – это и впрямь был добрый «военный росток», как раз в духе кадровой традиции Западного и Северного правительств.
— А сам он хочет быть воином? — Спросил он, хоть и знал, о чем его просят, но переспросить был должен.
— Конечно, хочет, – поспешно ответил за брата Лю Ачэн. — Его дед был правителем округа Яньмэнь и главнокомандующим против сюнну – он и сам из военных.
Се Ань довольно закивал. Не то чтобы его радовал неведомый Лю Хуцзы, Лю Цзянь, – его порадовало другое. Этот мальчишка, оказавшись в зависимом положении, догадался сперва замолвить слово за того, кого нет рядом, – стало быть, он не лишен простодушия и порядочности. Тут Се Ань, словно только сейчас вспомнив о приличиях, указал гостю на складное кресло хучуань:
— Если тот Лю Цзянь проявит желание, пусть приходит сюда сам и приносит шкуру… Ты так и не сказал мне, как зовут твоего почтенного отца и где он служит.
— Моего отца звали Чжоу, при Поздней Чжао он занимал должность начальника уезда Гаоюань, – лицо усевшегося наконец Лю Ачэна оставалось спокойным. — Когда Поздняя Чжао рухнула, мы потеряли друг друга на берегах Хуанхэ, и теперь я не знаю, жив он или нет.
И что это за ответ?
— Ваш почтенный отец, верно, находится под покровительством добрых духов, и вы непременно свидитесь, – мысленно вздохнув, Се Ань произнес утешение, в которое и сам не верил, и спросил снова:
— А почтенный дед?
— Моего деда звали Чжао. В ранние годы он переселился в округ Цяоцзюнь, служил начальником уезда Аньчэн при нынешней династии, а при Поздней Чжао – один срок правителем округа Цзибэй. — Лю Ачэн продолжал плести небылицы, в думая: «А ты попробуй проверь». — Он уже давно скончался.
Се Ань и вовсе потерял дар речи. Он почти уверился, что положение этого юноши внутри клана Лю из Пэнчэна было самым низким из низких. И глядя, с каким беззастенчивым видом тот все это выкладывает, он никак не мог понять: тот самый Лю Цзили говорил, что юноша сгорает со стыда и не желает называть свое родословие? Да он, похоже, еще и гордится!
Выходит, это сам Лю Цзили стыдился за мальчишку?
Но что же делать с таким низким происхождением? Написать письмо и отправить его к Цай Мо – изучать конфуцианские каноны? Или пусть идет в «военные ростки» за тем самым Лю Цзянем?
Разговора не выходит!
Стоп. Кажется, я кое-что забыл.
— Ачэн, а ту историю про Лян Шанбо и Чжу Интай – это ты сочинил? — Вдруг спросил Се Ань, приподнявшись на лежанке.
— Историю о Лян Шанбо и Чжу Интай я и впрямь слышал, – без малейшего промедления ответил Лю Ачэн. — Я не выдумал ее, а только лишь приплел к вашему имени, господин Дуншань.
— Вот как. — Се Ань наконец-то заинтересовался. — Ты разбираешься в музыке?
— Нет, совсем не разбираюсь. Это мой дед, живя в Цяоцзюне, собирал, разбирал и составлял мелодии. Он передал их отцу, а отец мне передать не успел – он только часто играл их, тоскуя по родине и по прошлому. Я слышал их множество раз и, вспомнив одну, подобрал к ней мелодию, – Лю Ачэн принялся изворачиваться вновь.
— Вот как, – вздохнул Се Ань. — Теперь понятно. Та мелодия – печальная и протяжная, даже тетушка Сун сказала, что это вещь редкостной красоты. Такое юному сердцу не сочинить… А где именно в округе Цяоцзюнь жила ваша семья?
— Между уездами Чжисянь и Чэнфу, к северу от реки Вошуй, – ответил Лю Ачэн по-прежнему бойко.
— Вот оно что. — Се Ань наконец-то оживился. — Так это же родина учителя Цзи!
— Именно. Дед уже не помнил тех мест, но отец мой всегда глубоко чтил учителя Цзи. Он рассказывал, что в детстве специально ходил к могиле учителя и играл на флейте, – Лю Ачэн был готов к этому вопросу, но в душе вздохнул с облегчением. Он и сам понимал, что его вымышленная родословная шита белыми нитками, и теперь рад был, что хоть какая-то ниточка появилась.
— Тогда скажи мне: как твой отец оценивал учителя Цзи и Семь мудрецов бамбуковой рощи? — Се Ань покосился на сборник стихов Жуань Цзи, лежавший у него под ногами. Это было и проверкой, и просто вопросом от незнания, о чем еще спросить.
Но едва слова слетели с губ, он пожалел о них. Причина была проста: если отец и дед этого парня и впрямь были невеждами – еще куда ни шло. Но если они понимали и могли сказать правду, вышло бы неловко.
Объяснялось все просто. Хотя Семь мудрецов бамбуковой рощи и воспринимались как единое целое, и считались первым поколением метафизических мужей нынешней династии, любой, кто разбирался в этом, знал: внутри этого кружка по политической позиции, по отношению к конфуцианству и даосизму, по личным качествам и даже по литературным и философским достижениям они были людьми совершенно разными, а иногда и резко противостоящими друг другу.
Если говорить прямо, то именно обаяние и влияние одного Цзи Кана принесли Семи мудрецам их огромную славу. А после его смерти те из них, кто был ему враждебен, преспокойно присвоили эту славу и нажились на ней.
Конкретно: Цзи Кан политически решительно выступал против западноцзиньского двора Сыма Чжао; в мысли он решительно полагал, что метафизика должна до конца быть реакцией на конфуцианство; а в личном поведении держался отшельничества в горах и лесах, подальше от чиновной службы. А Ван Жун, знаменитый муж из клана Ван из Ланъя, был ему во всем противоположен.
В итоге: Цзи Кан был казнен, остальные из Семи мудрецов хранили молчание, позволив Ван Жуну подобрать славу, разбогатеть сверх всякой меры, достичь высочайших постов, соединить в себе конфуцианство и метафизику, угождать Сыма и наконец – бесславно умереть от болезни в смуту Восьми князей.
И самое смешное: все последующие поколения знаменитых мужей – и те, кто собирался в Золотой долине, и отец Се Аня, перебравшийся на юг, и нынешнее поколение, к которому принадлежал и сам Се Ань, – все они унаследовали именно эту, ванжуновскую, линию.
Другим это могло быть невдомек, но разве такой умный человек, как Се Ань, нынешний вождь метафизических мужей, мог этого не понимать?
Так что «Семь мудрецов бамбуковой рощи» – этот номинальный кружок первых метафизиков династии – был именно тем, о чем нельзя было говорить. Потому что стоило заговорить всерьез – и становилось ясно, что среди этих семерых одни были лучше, другие хуже. А потомки, как на грех, унаследовали как раз самую низменную, самую дурную из этих линий.
Тем временем и Лю Ачэн погрузился в молчание. Он тоже осознал всю опасность этого вопроса… Причина была проста: хотя он и не знал всех подробностей о Семи мудрецах и уж тем более о Ван Жуне, он хотя бы знал, что Цзи Кан прославился своим бунтом против ритуала, и что его казнили за политическую позицию – отказ от сотрудничества с домом Сыма.
Но ведь это же совсем не то, что сейчас, когда стоит стать «знаменитым мужем» – и можно получить большой пост? Разве не так?
И при этом, если говорить о веках, из всех Семи мудрецев почему-то только Цзи Кан, кажется, и добился настоящего величия. Об остальных он помнил только, что Лю Линь раздевался догола, а Жуань Цзи, говорят, вечно напивался и ходил пялиться на чужих жен.
Долго размышляв, Лю Ачэн наконец осторожно произнес:
— Мой отец говорил, что о поколении учителя Цзи не следует выносить собственных суждений.
Се Ань замер, а потом пристально вгляделся в стоявшего перед ним юношу – и в груди у него все перевернулось. Этот юнец и вправду понимает! И не просто его отец или дед – он сам понимает. Иначе откуда такая осторожность?
«Я недооценил этого парня», – подумал Се Ань.
С этой мыслью он поспешил отбросить неуместную тему и, посерьезнев, спросил:
— Коли так – не будем об этом. Лю Чэн, я спрошу тебя: каковы твои устремления?
Вопрос был прост, и Лю Ачэн, сложив ладони и поклонившись на север, ответил:
— Конечно же, продолжить дело отца и деда – очистить Великую Цзинь!
«И откуда вы только беретесь, друг за другом?» – мысленно вздохнул Се Ань, а вслух, ударив опахалом по стоявшему перед ним столику, воскликнул:
— Лю Чэн! А знаешь ли ты, что устремления твоего господина Цзили – тоже очистить Великую Цзинь?!
«Откуда ж мне знать?!»
Лю Ачэн опешил, мысленно выругался, но лицо его осталось спокойным, и он улыбнувшись ответил:
— Господин Дуншань, мое «очищение» и «очищение» господина Цзили – это разные вещи.
***
— Я улыбнулся, вот линия раздела…
— «Го» – значит «пустота».
— Из «Шо вэнь цзе цзы», автор Сюй Шэнь, династия Хань.
— У соседа Жуаня была красавица жена, торговавшая вином у печи. Жуань часто пил у ней вместе с Ван Аньфэном, а напившись, валился спать рядом с женой. Сперва муж сильно подозревал его, но, присмотревшись, понял, что тот не имел дурных помыслов.
— Из «Нового изложения рассказов, в свете ходящих», глава «Распущенность», № 23.
Комментарии