Белый снег затих, накрыв окрестности.
Утром солнце светило так ярко, что белизна слепила глаза. Но к полудню налетел ветер, потянул снова тучи, и снег на земле начал твердеть. Для тех, кто пришёл с Хуайхэ, из северных земель Чу, эта знакомая, самая опасная снежная напасть явилась теперь и в Цзяннани.
Лагерь в долине гудел беспорядком. Всюду – туман, тени, споры и крики. К вечеру, когда ярче разгорелись костры, суматоха лишь усилилась.
В этот час Лю Ачэн, Лю Цзили и Лю Хуцзы, доев кашу, устроились на сучьях у костра в укромном уголке долины. Каждый думал о своём, не обращая внимания на то, что творилось снаружи.
Из-за внезапного снегопада в Цзянцзо и того, что Лю Ачэн и Лю Цзили получили рекомендации от нынешних столпов учёности и вот-вот должны были уйти, господину Жэню пришлось-таки вернуться в лагерь. На сей раз повод был весомый: не явись он, дела здесь пошли бы вовсе прахом.
Гао Цзянь, как всегда, был краток. Выслушав всё, он дал адрес своего старшего брата Гао Жоу в Куайцзи, велев Лю Ачэну на досуге навестить его.
Видно было, что это – чрезвычайно практичный вожак низовой учёной знати.
Но раз уж вернулись, хлопот не оберёшься. Передать деньги и зерно – дело простое. С теми, кто, как семья двоюродного брата господина Жэня, пока не желал возвращаться, – тоже никаких забот. Да и то, что женщины и дети семьи Жэня остались там, – обычное дело. Но куда селить сотню с лишним семей, что вернулись в беспорядке? Не делить ли всё заново? А как быть с теми, кто решил поживиться, прикидываясь, будто вышел отсюда, и вернулся вместе с людьми из Цзянчэна, – пролезут в хороший шалаш, а их потом опознают?
Площадку только разровняли, расширили наполовину, дозорную вышку тоже не достроили. Достраивать ли? Распускать ли прежние караульные дозоры?
Всё смешалось в кучу. Лю Ачэн и Лю Цзили сказали всё, что могли, Лю Хуцзы тоже, как обычно, прикрикнул. Но толку было мало – после ужина гомон снаружи стал только громче.
И в такой решающий момент трое их не помогали, а сидели здесь, впав в задумчивость. Причина, в общем, была проста: скоро расставаться. В нынешние времена разойдёшься – может, через месяц и увидишься, а может, и навек. Потому и нужен был некий обряд.
Но, на взгляд Лю Ачэна, сидеть им тут втроём было так же неловко, как выпускникам школы – делать серьёзные лица на спортплощадке перед тем, как разлететься кто куда. И дело было не только в гнетущей снежной тоске.
Чувства, конечно, были – вместе горе хлебнули, вместе на людях были в презрении, вместе на тигра охотились, вместе здесь и людей убивали. Но сколько они знали друг друга? С осени до зимы – много ли это?
Общая выгода – тоже была. Все трое – из клана Лю из Пэнчэна, из так называемой низовой знати. Теперь у каждого замаячила какая-то дорога вперёд, и в будущем надо будет друг друга поддерживать. Но беда в том, что ни один из них ещё не получил определённой должности – говорить о поддержке было рано.
Была и неловкость внутри самой троицы. Лю Ачэну – пятнадцать-шестнадцать, Лю Хуцзы – вот-вот восемнадцать, Лю Цзили – чуть за двадцать. Но по психологическому возрасту старшим оказывался Лю Ачэн, которому приходилось подбадривать остальных двоих. Никакого порядка старшинства не выходило.
И вот сидят они, перекинулись парой фраз – и не знают, о чём ещё говорить.
Что скажешь? «Не уезжайте, братья, давайте здесь, вместе, дело делать»?
Нельзя. Уезжать надо обязательно. Даже перед лицом самой страшной напасти – этого снега – единственный шанс хоть что-то поправить – уехать как можно скорее. Самая лучшая, самая очевидная дорога сейчас – к Цай Мо. Попросить его подать доклад, разнести в пух и прах Инь Хао и Сюнь Сяня, сослаться на снегопад и холода, заставить их открыть амбары для помощи – может, тогда всё и уладится.
А это и есть та самая причина, по которой они так отчаянно карабкались вверх. Поднимешься на ступеньку – и те, до кого можешь дотянуться, и ресурсы, которые можешь получить, становятся совсем другими. Поэтому нужно было уезжать. Уезжать решительно, без оглядки.
Разумеется, при условии, что Цай Мо на это согласится.
Что до Куайцзи – в теории клан Си должен был хоть краем глаза следить за тем, что творится в Цзинкоу. Но обычно дорога от Цзянькана до Куайцзи занимала дней десять. А теперь ещё и снег. Доберёшься, найдёшь людей Си, убедишь их, они пошлют доклад, придёт ответ – глядишь, и Новый год на носу.
Тишину, ставшую уже неловкой, нарушил четвёртый.
— Верзила, ты зачем пришёл? — Лю Ачэн, увидев вошедшего, усмехнулся.
— Я хочу с Ачэном уйти, — коротко бросил одетый по-зимнему Лю Еху, остановившись у костра.
— С чего бы? Так же, как в прошлый раз? — Лю Цзили усмехнулся. — Думаешь, раз с Ачэном пойдёшь, кусок ткани получишь?
— Да, — ответил Лю Еху с вызовом. — Я уже говорил: с детства был гол как сокол, ни одного куска ткани в руки не взял, пока Ачэн не дал. За то и остался. И сейчас так же. Всю жизнь зимой мёрз, а в этом году и сыт, и одет, и людьми покомандовал. Я с Ачэном пойду.
Лю Ачэн скользнул взглядом по бесстрастному лицу Лю Хуцзы и кивнул:
— Можно. Но не сейчас. Жди, пока весна не придёт, я тебе весточку пришлю – тогда и приходи. Во-первых, дороги лучше станут. Во-вторых, ты мне заодно весточку отсюда передашь. А в-третьих, надо будет, чтобы ты толком передал всё, что касается груза.
Лю Еху кивнул, буркнул в ответ и, сложив руки в приветственном жесте перед троицей, ушёл – так же решительно, как и появился.
А с его приходом и уходом атмосфера в их кругу немного разрядилась. Лю Ачэн, подумав, повернулся к Лю Хуцзы:
— Брат Аху, в прошлый раз, когда расставались, и господин Жэнь, и третий дед Лю, и все прочие приходили прощаться. В этот раз незачем. Если вечером они явятся – ты их останови. Чтобы лишней печали не было. Пусть завтра утром мы отобьём поклоны только господину Жэню – и всё.
— Ладно, — кивнул Лю Хуцзы.
— А вообще, если говорить про меня, я-то в Цзянькане буду, это близко, — вздохнул Лю Цзили. — А вот ты… ты в Куайцзи едешь. Если пойдёшь по пути взращивания доброго имени – когда ещё свидимся?
— Пустое. Раз идём наверх – рано или поздно встретимся. К чему считать дни? — Бодро ответил Лю Ачэн. Но взгляд его снова упал на Лю Хуцзы, и он наконец решился дать совет. — Брат Аху, брат Цзили теперь подолгу в Цзинко будет, да и опора у него есть. Коли беда приключится – к нему и обращайся.
Лю Хуцзы открыл было рот, но не сказал ни слова.
— Брат Цзили, — не унимался Лю Ачэн, переводя взгляд на Лю Цзили. — Я теперь знаю: ты среди нас происхождением выше всех, но народных нужд, считай, не ведаешь. Даже если взлетишь высоко – сумей и к таким, как мы, снизойти. Но дело делается людьми. Коли ты вознамерился очистить Великую Цзинь – кто тебе поможет? Захочешь продолжать дело своего двоюродного деда – должен извлечь урок из его ошибок. Когда дойдёт до настоящей рубки – кто за тебя крепость Шитоу будет держать?
Лю Цзили, не ожидавший такого напора, только кивнул:
— Будь спокоен, Ачэн. Раз я в Цзянькане – постараюсь, чем смогу, здесь помогать. Да и Хуцзы тоже. Если что – приходите ко мне, не стесняйтесь. Мы ведь одного клана, свои люди, чего церемонии разводить?
На этот раз Лю Хуцзы, не дожидаясь новых уговоров, тоже кивнул – на удивление легко.
Видно было, что его крепко задело то, как легко Лю Ачэн и Лю Цзили устроили то, чего он сам из кожи вон лез, да так и не смог решить, – будущность хотя бы одного «отборного воина». И при этом не помешали и его собственному восхождению.
На этом Лю Ачэн и сам не знал, что ещё сказать. Выдавил на прощание шутку:
— Вот ведь незадача! Будь мы не одного клана, можно было бы, как Лю Бэй, Гуань Юй и Чжан Фэй, побрататься – стать назваными братьями!
Лю Хуцзы улыбнулся, но тут же посерьёзнел:
— Лю Бэй, Гуань Юй, Чжан Фэй? Они что – названые братья?
— Должно быть, молва на севере, где обычаи варварские, пошла – из-за того, что Лю Бэй с Гуань Юем и Чжан Фэем были как братья родные, — пояснил Лю Цзили. — Но Ачэн прав: мы-то с тобой и впрямь одного клана, так что эти церемонии ни к чему.
— Верно говоришь, брат Цзили, — наконец произнёс Лю Хуцзы, впервые назвав того братом.
— Ну, тогда пошли расходиться, — с этими словами Лю Ачэн встал, не в силах больше ничего добавить, и подтолкнул Лю Хуцзы. — Брат Аху, ступай к отцу, помогай. А мы с братом Цзили тоже пойдём отдохнём.
Лю Хуцзы нечего было возразить – он только кивнул.
Пока Лю Ачэн с Лю Цзили ушли отдыхать, Лю Хуцзы вернулся к центральному костру. Там, как и следовало ожидать, царил хаос. Он прикрикнул на нескольких человек, но тут же его перехватил третий дед Лю, спрашивая, куда делся Лю Ачэн. Хуцзы, помня уговор, ответил, что Ачэн завтра с утра в путь, уже лёг, и все дела – только завтра поутру.
Третьему деду Лю и остальным ничего не оставалось, кроме как отправиться к господину Жэню.
Так прошло время. Место это, хоть и было расширено, то и дело пересекали люди, и конца этому не было. Лю Хуцзы, проявив невиданное терпение, никого не гнал… пока его самого не позвал отец.
— Аху, это Ачэн просил тебя никого не пускать к нему провожать? — Серьёзно спросил господин Жэнь, сидя на деревянной колоде.
— Да, — прямо ответил Лю Хуцзы. Чего уж от родного отца таить?
— Я понимаю, к чему клонит Ачэн, — вздохнул господин Жэнь. — В прошлый раз, когда расходились, люди из «соломенных сандалий» помнили его добро – надавали ему денег, да и мы ему серебра отделили. Сейчас ему столько не нужно, да он ещё и боится, что мы лагерные деньги зря потратим. Потому и не велит провожать. Но, скажу я тебе, твой третий дядя прав: нельзя пренебрегать обрядами. Чем беднее, тем крепче надо держаться за приличия.
Тут он повернулся к третьему деду Лю:
— Сколько человек это умеют?
— Да больно наскоро всё, да и не делали давно. Человек двенадцать-тринадцать наскреблось… — смущённо ответил тот. — Беда в том, что мулов да лошадей нет.
— Да будь они – здесь всё равно не развернуться, — покачал головой господин Жэнь. — Но двенадцать-тринадцать – маловато.
— Те зависимые крестьяне, которых Ачэн из крепости спас, тоже плясать умеют, но у них по-другому, — пожаловался третий дед Лю. — Не станем же мы своих ребят провожать, а сами глядеть, как они пляшут?
— И то верно. Ладно, пусть будет двенадцать-тринадцать. Запомни: последний куплет петь нельзя. — Господин Жэнь кивнул и снова посмотрел на младшего сына. — Аху, ступай, позови Ачэна… и того, Цзили, тоже.
Лю Хуцзы уже догадался, что затевают старики, и кивнул. На душе у него даже стало немного весело, и он пошёл искать приятелей.
Лю Ачэн ещё не спал, но уже клевал носом. Увидев Лю Хуцзы, он удивился:
— Что такое? Что за «шэхо»?
— «Шэхо» – это разные игрища, пляски да песни, что на праздники или жертвоприношения устраивают, — охотно пояснил Лю Цзили. — В каждом краю по-своему. А раз Аху пришёл звать – значит, у них тут, видать, есть обычай провожать «шэхо». Вот удача-то!
— Верно, — подтвердил Лю Хуцзы. — Сам погляди, Ачэн. Я с детства это дело люблю, да уж сколько лет не видывал.
Лю Чэн наконец понял. Вот так удача! А для чего он, спрашивается, велел расширить ту самую площадку? Именно для того, чтоб зимой людям было чем душу отвести. Думал, будет кому-нибудь на дудке играть, «Троецарствие» рассказывать… Ан нет – народ сам знает, чем себя занять.
Впрочем, раз уж они знали, что он отказывается от встреч, и всё равно отнеслись к нему с добром, – тем более стоило пойти и посмотреть.
Он наскоро накинул верхнюю одежду, умылся в ручье, надел футоу и заторопился следом за Лю Хуцзы.
Вскоре они добрались до места. Там, выстроившись в ряд, стояли с десяток крепких парней из рода Лю; каждый держал в обеих руках по факелу, а впереди, словно полководцы на смотру, расположились Лю Жэньгун и третий дед Лю. Ещё дальше, по краям, толпились – кто вернулся сегодня, кто жил здесь и раньше – хуайские поселяне. Едва завидев Лю Ачэна и Лю Цзили, они разом закричали, словно торопя: «Идут! Идут!»
Когда Лю Ачэн с Лю Цзили подошли, Лю Жэньгун распорядился напрямик:
— Вы двое – ступайте встаньте у костра, что сзади. Таков у нас в Пэнчэне деревенский обычай – провожать и желать доброго пути.
Те, не смея перечить, тотчас исполнили сказанное.
Едва они встали на место и переглянулись, как вокруг, по окрику Лю Хуцзы, всё смолкло. Остался лишь треск поленьев в костре позади да шипение огня.
Тут Лю Ачэн воочию увидел, как Лю Жэньгун подмигнул третьему деду Лю – кивнул в его сторону. Тот заметно вздрогнул и ткнул пальцем в собственный, кажется ещё хранивший шрам, уголок рта, но, оглянувшись на выстроившихся людей, в страхе обернулся, откашлялся и затянул:
— Тяжко…
Однако, едва выкрикнув эти два слова, он сорвался – и в толпе зевак грянул хохот, да так, что даже мужики с факелами в первых рядах не смогли удержать серьёзных лиц.
— Му-жи-ку быть во-ином! — В этот миг из-за спины третьего деда Лю кто-то – то ли дедушка Ван, то ли ещё кто, толком не разобрать – начал заново, уже как следует.
Этот запев отдался в ушах Лю Ачэна словно песня из прошлой жизни. Разобрать слова было всё ещё трудно, но порядок уже установился.
И верно: едва пропели первую строку, как дюжина здоровяков разом пришла в движение – одну руку опустили вниз, другую с факелом высоко подняли вверх.
— В по-ход – без лишних! — Тут уж подхватили двое или трое, а с ними и третий дед Лю, поспешивший влиться в хор, хотя голос его звучал скверно, будто через щербатый рот.
С этим возгласом один из передних мужиков рванул с места, и все, кто с факелами, побежали вокруг костра.
— Яс-треб – по небу, / Ста-я воробьёв – врассыпную.
К этому времени передовой широко раскинул обе руки с факелами, а за ним остальные, словно гусиный клин, разошлись в стороны, подняв только внешние факелы; сделав круг, задние разделились на два отряда и встали друг против друга.
Когда запели: «Ко-ней – в луга, / Тра-ва хороша – кони сыты», – те, с факелами в руках, принялись раскачиваться, стоя друг против друга.
На словах: «Щит – на грудь, железный ляндан, / Шлем – с хвостом журавля» – они разом подняли факелы к плечам, изображая доспех, и приставили горящие головни ко лбу, словно шлемы с журавлиными перьями.
А следующий куплет был и вовсе прям: «Пе-редние – смотрят на задних, / Все – в железных лянданах. / Задние – смотрят на передних, / Все – в железных шлемах».
Тут молодцы с факелами, точно следуя словам песни, мигом перестроились и, обозначая огнём, показали, как сообща надевают железные нагрудники и железные шлемы.
В то же мгновение Лю Ачэн наконец-то понял всем нутром: вот что значило, что отец Лю Жэньгуна, господин Лю Си, в эпоху Западной Цзинь был правителем округа Яньмэнь и главным военачальником над сюнну.
А ещё он почти воочию представил, что за обрядовые пляски и песни передавались в деревнях вокруг усадьбы Лю Жэньгуна из поколения в поколение, и что творилось на Хуай на протяжении всех этих десятилетий!
Песня к тому времени уже гремела на многих голосах, с местным хуайским говорком. Лю Жэньгун явно хотел что-то пресечь, но было уже поздно.
А следом пошёл последний куплет. Мелодия оставалась всё той же, но чувство вдруг перевернулось – с точностью до наоборот: «Му-жик – жалкий червь, / Вы-шел из дому – и боится смерти. / Труп – в теснине, / Бе-лые кости – некому собрать». Едва пропели эти слова, все пляшущие здоровяки разом повалились наземь, скрестив факелы перед собой – словно мёртвые тела.
И почему-то, услышав это, спокойный – насколько может быть спокоен попавший в прошлое – Лю Ачэн, который хоть и терял самообладание, но никогда не давал воли слезам, вдруг прикрыл глаза рукой и заплакал навзрыд. И не он один: Лю Цзили, сидевший рядом, и вовсе рухнул на землю, обливаясь слезами и соплями. А среди хуайских поселян, что толпились вокруг, подпевая и глядя на огонь, тоже многие не могли сдержать слёз – лица их блестели в свете костра.
— Му-жи-ку быть во-ином! — И песня пошла на новый круг. Теперь уже не надо было запевалы: её пели, казалось, все, сколько есть. Иные молодые парни, вместе с Лю Хуцзы, не выдержав, хватали факелы и вставали в круг.
— В по-ход – без лишних.
— Яс-треб – по небу, ста-я воробьёв – врассыпную.
— Ко-ней – в луга, тра-ва хороша – кони сыты.
— Щит – на грудь, железный ляндан, шлем – с хвостом журавля.
— Пе-редние – смотрят на задних, все – в железных лянданах.
— За-дние – смотрят на передних, все – в железных шлемах.
— Му-жик – жалкий червь, вы-шел из дому – и боится смерти. Труп – в теснине, бе-лые кости – некому собрать!
В бликах огня, в полном самозабвении, эту песню пели той ночью – кто знает, сколько раз.
Той же ночью, за тысячи ли оттуда, в Ечэне, тоже полыхали огни. Солдаты в железных нагрудниках ляндан и железных шлемах, с факелами в руках и с мечами, копьями, секирами и пиками, толпой взбирались на южный из Трёх теремов.
В тереме, в зале, что звался Жуигуань, всего несколько месяцев пробывший Небесным князем Великой Чжао Ши Цзунь сидел недвижимо и играл в настольную игру с дрожащей от страха женщиной.
Вскоре вошёл генерал Чжоу Чэн, придерживая рукой меч. Князь отпустил свою партнёршу и обернулся к вошедшему:
— Генерал Чжоу, кто поднял мятеж?
Чжоу Чэн опешил, опустил голову, на миг задумался, а затем, сложив руки в почтительном поклоне, ответил:
— Должен встать Иянский князь Ши Цзянь.
Ши Цзунь, обессилев, покачал головой:
— Я и то пробыл князем лишь несколько месяцев. Сколько же протянет Цзянь?
Чжоу Чэн, уже придя в себя, тотчас подозвал знакомая латников, стоявших у него за спиной.
Двое приближённых с длинными копьями, в шлемах, украшенных журавлиными перьями, подошли с двух сторон и разом пригвоздили законного князя Великой Чжао к игральной доске.
В тот же миг все дворцовые покои на тереме охватила суматоха. Чжоу Чэн отрубил Ши Цзюню голову, позволил солдатам как следует пограбить, а затем, встретившись с другим ответственным за казнь генералом, Су Янем, вместе отправился с докладом к Усинскому князю Ши Миню, стоявшему с войском в городском лагере.
Там, помимо рослого и могучего Ши Миня, находились ещё Ли Нун – китайский военачальник на службе Чжао – и Ван Цзи, правый генерал стражи, которому надлежало охранять южный терем. Су Янь и Чжоу Чэн, не обратив на Ван Цзи внимания, поочерёдно поклонились Ши Миню и Ли Нуну, а затем выложили перед ними принесённые головы.
Среди них были не только Ши Цзунь, но и наследник Ши Янь, а также Мэн Чжунь, Ван Луань и Чжан Фэй – те, что уговаривали Ши Цзуня расправиться с Шин Минем. Были там и две женские головы.
Ли Нун, в годах уже, сперва решил, что ему показалось от неверного света свечей. Он подошёл поближе, стёр кровь с одной из женских голов и, обернувшись, изумлённо спросил:
— Усинский князь, давешний евнух сказывал, что это императрица Чжэн прислала его предупредить тебя. Она же хотела тебя спасти! За что ты её убил?
Ши Минь сидел по другую сторону огня – лицо его оставалось непроницаемым.
— Господин Ли, я возвращаю себе родовую фамилию. Отныне зови меня Жань Минь! Всем этим людям и варварам-инородцам веры нет. Ты один – моя опора!
Ли Нун прозрел. Да, теперь всё ясно. Ши Миню… нет, Жань Миню оставался единственный путь – полная самостоятельность. А если так, то какой прок от этой императрицы из рода Ши? Нечего тянуть.
— Рубите их, не мешкайте! Живо в Фантоу, к отцу! — Почти в тот же миг у западных городских ворот слегка возбуждённый мужчина лет тридцати с чем-то отдавал команды. Несколько десятков только что облачённых в доспехи диских воинов, воспользовавшись суматохой, напали на почти беззащитные ворота и, прорубив засовы, вырвались наружу.
К рассвету они уже были на южном тракте.
Впрочем, к тому же времени на юг выехал и Лю Ачэн, устроившись в повозке даосов из Школы Небесных Наставников.
— Я в пути – разделительная черта…
Стих гласит:
Вино допито, свеча догорела, второй час ночи…
В оконную раму бьёт снег и метель – пустота и свет.
Примчавшийся северный конь – весь в спеси…
А песня под южный ветер – вся предсмертная тоска.
За морем – ни вести, ни дивных вестей…
В родных краях – только дикий поросль травы.
Не ведаю, скоро ли лёд растает…
Но лишь увижу сливу в цвету – прозрею.
Конец первого свитка.
Свиток второй.
Комментарии