— Копье длинно, лук туг – весь Цзяннань предо мной. Колесниц вереница, кони рекой… Гляжу на хребты – и сжимаю рукой…
Лю Ачэн сидел на повозке, запряженной мулом, и распевал странную песню, сам же, слегка возбужденный, правил. Впереди него, позади, по бокам – кто в повозках, кто верхом, а кто и пешим шагом – все прочие, повязавшие головы багряными платками, косились на него со странным выражением, переглядывались, но поделать ничего не могли.
Всё же – разное у них было положение.
Ещё когда этот малый раньше появлялся на частных торга, все уже знали: это отпрыск ученого сословия, на равных с верховным наставником Лу. А в этот раз, перед самым отъездом, верховный наставник Лу самолично наказал, что парень вот-вот взлетит до небес, и чтоб обходились с ним почтительно… Пусть в голосе наставника и слышалась тогда странная нотка, но слова были сказаны именно такие.
Так что положенное уважение ему оказывали, а Лю Ачэн за эти дни, пользуясь случаем, вовсе не задирал нос. Напротив, со всеми последователями Тяньшидао он сошелся накоротке, и раз уж ему приспичило петь – что ж, пусть поет.
На самом-то деле Лю Ачэн горланил от чистой скуки.
Путь его на сей раз не лежал мимо тех мест, что воспевались в песне, – дворца уского вана Фу Чая в уезде Усянь округа Уцзюнь, который в будущем станет Сучжоу. Туда нужно было плыть по каналу. Они же выбрали другую дорогу: шли на юг по великому тракту Цзюйжун, миновали гору Маошань и вот-вот должны были вступить в округ Усинцзюнь, а оттуда – через плавучий мост у Янсяня переправиться через приток Тайху – реку Чжунцзян, затем пересечь весь Усинцзюнь к западу от Тайху и добраться до Цяньтана; переправясь там через Чжэцзян, они наконец оказались бы в Куайцзи.
Дорога была довольно ровной: во-первых, у Тяньшидао по пути хватало опорных точек; во-вторых, многие поместья, хоть и не принадлежали школе, но хозяева их веровали в Тяньшидао и охотно предоставляли ночлег и пропитание. К тому же, как только миновали гору Маошань, снега стало куда меньше, а за последние два-три дня он и вовсе сошел начисто.
В таких условиях Лю Ачэн быстро навострился править повозкой. Пока, правда, не мог остановить мула точнёхонько в указанном месте, но, как говорится, «держаться колеи» уже научился, чем немало гордился, считая, что освоил еще одно полезное ремесло.
Авось в будущем, если обеднеет и придется наниматься в зависимые крестьяне к какому-нибудь знатному дому, он сможет похлопать себя по груди и сказать: в игре на флейте я – ученик ученицы самой Люй Чжу, спроси хоть у тетушки Сун; мои соломенные сандалии весь Цзинкоу хвалит, в поделках «Сандалии господина Лю» я дока; а уж править повозкой и говорить нечего – кто из вас правил от самого Цзянькана до Куайцзи?
С таким умением, глядишь, и в счетоводы возьмут.
— Это и есть Чжунцзян? — Спросил Лю Ачэн, когда пожилой мастер Тяньшидао, подъехав, помог ему свернуть, и сам принял вожжи, но тут же отвлекся на реку у обочины. — Не такая уж и широкая.
— Не широкая, — подхватил ехавший рядом верхом долгополый даос средних лет. — Из трех рек и пяти озер – не считая Тайху – остальные не велики.
Лю Ачэн опешил. Он-то думал, что «три реки и пять озер» – это общее название всех рек и озер Поднебесной, а по словам даоса выходило, что речь идет только об окрестностях Тайху!
К счастью, малый был любознателен и тут же принялся расспрашивать:
— Наставник Фэн, а какие именно три реки и пять озер?
— Три реки – это Северная, Средняя и Южная; пять озер – Тайху, Гуйху, Шэху, Сюйху и Шиху… — пояснил даос по фамилии Фэн, с которым они за дорогу успели сблизиться. Да и кто ж в пути не найдет о чем поговорить? Лю Ачэн, при всей своей будущей головокружительной карьере, по вечерам все равно играл для всех на флейте. — Всё это – водная система в области Янчжоу, между Даньяном и округом Уцзюнь. — Он махнул рукой. — Но нам остались только Средняя река и Тайху, остальное позади.
И тут до Лю Ачэна дошло: скорее всего, с легкой руки того самого Ван Бо «три реки и пять озер» стали употреблять в общем смысле, а до него так называли только водную систему Янчжоу. В конце концов, никогда не знаешь, на что пойдут сочинители ради рифмы, параллелизма или просто чтобы набрать побольше иероглифов.
— Вот оно что, — понял Лю Ачэн. Больше его это не мучило, и он задал следующий вопрос:
— А если судить по вашим словам, когда мы свернем у Средней реки, то скоро войдем в Усинцзюнь?
— Верно, — указал даос Фэн вперед. — До границы ли с небольшим десять ли. Заночуем сегодня уже в Усинцзюне.
Лю Ачэн приободрился: во-первых, в пути всегда радуешься, когда преодолен очередной отрезок; а во-вторых, он давно хотел спросить об одном деле.
— Наставник Фэн, — продолжал допытываться Лю Ачэн. — Раз уж мы прибыли в Усинцзюнь, то как не вспомнить про клан Шэнь из Усина. Говорят, что из всех южных родов Шэнь из Усина – самые богатые. Так ли это?
— Это так, — кивнул даос Фэн. — Об этом всякий знает.
— И насколько же они богаты? — Не унимался Лю Ачэн с повозки. — Молва идет, что пол-округа Усинцзюнь им принадлежит. Правда?
— Все так говорят, — не отрицал даос Фэн, но и не подтвердил полностью.
— «Все так говорят» – это значит, что в народе преувеличивают? — Лю Ачэн разгорелся любопытством.
Даос средних лет усмехнулся и покачал головой:
— Когда покойный глава рода Шэнь поднял мятеж, он вывел десять с лишним тысяч человек, чтобы идти на Цзянькан, – и всё это на собственном оружии, доспехах и под своими знаменами… А в Усинцзюне тогда числилось всего около двадцати тысяч дворов. Так что «пол-округа» – это ничуть не преувеличение. И, скажу я тебе, не только пол-Усинцзюня: в соседних округах – Уцзюне, Куайцзи, да и в здешнем Даньяне – повсюду были его поместья с башнями.
Лю Ачэн только кивал да прищелкивал языком. Выходит, его собственные фантазии на горе Хуашань – о том, как он собирает несколько десятков отрядов армии Северного Удела, – были не так уж далеки от истины.
Неужели такова была мощь Цзяннаньского владыки башен?
Впрочем, судя по тону даоса, сейчас все это осталось далеко в прошлом.
И точно: даос Фэн, разговорившись, продолжил сам, без лишних расспросов:
— Но это было тогда, в старину. После мятежа в Усине поговаривали, что люди Ван Дуня продали род Шэнь, сознательно не придя на помощь. Как бы там ни было, Шэни в тот раз потерпели сокрушительное поражение. Голову старого главы рода выставили на позор. Род Шэнь объявили «преступной фамилией»: запрещено было служить, самовольно пересекать заставы… Именно тогда то самое поместье у великого тракта Цзюйжун и подарили наставнику Ду.
Лю Ачэн, еще с упоминания мятежа, уже догадался, как обстояли дела. Но это не мешало ему усердно кивать, изображая внезапное прозрение.
— Да всё это неважно, — понизив голос, продолжал даос Фэн, войдя во вкус. — Те поместья за пределами округа, если подарить – хоть добрую память оставишь, а не подаришь – власть сама отберет. — Он покосился на Лю Ачэна. — А вот в самом Усине были и другие могущественные кланы: кто-то продал старого главу Шэня, переметнувшись в решающий миг; кто-то укрыл нынешнего молодого господина… Но и те, и другие – все прибрали к рукам немало шэньских поместий.
— Вот оно что! — Лю Ачэн хлопнул себя по ляжке. ┎ Кабы не вы, наставник Фэн, разве я узнал бы такие тайны! А то я, дурак, все пользовался «монетой Шэня» и думал, что они по-прежнему владеют пол-Усином!
Даос Фэн самодовольно погладил усы.
— А какая у них сила теперь? — Не унимался Лю Ачэн. — Сколько у них таких поместий, как наше у великого тракта Цзюйжун?
— Смотря как считать – учитывать ли весь клан Шэнь, — прищурившись, загадочно ответил даос. — Если учесть, то, когда нынешний глава рода был мал, чтобы сохранить имущество, пришлось разделить его между боковыми ветвями и разными домами. И тут, пожалуй, не пол-округа, а добрая треть наберется… А если брать только то, что напрямую подчиняется самому Шэнь Шицзяню, – верно, с десяток поместий вроде нашего… И то – после того, как он истребил род У, продавший его отца, чтобы вернуть себе прежние владения.
На этот раз Лю Ачэн онемел по-настоящему.
Что значит «и дохлый кит больше лошади»? Даже разделенный род Шэнь – все равно что целый большой уезд!
Цзяннаньский владыка башен умер, но сокровища свои оставил в семье!
И ведь они – «преступная фамилия»! Как же так вышло, что они перерезали за верную службу всех, кто когда-то переметнулся на сторону победителей, отомстив за отца, и остались первыми владыками башен в Усине?
Однако, чем больше Лю Ачэн думал, тем яснее понимал, почему двор тогда посмел объявить их преступным родом, но не решился конфисковать имущество… И верно: попробуй конфисковать – и местные кланы, кормившиеся с подачек Шэней, вместе с боковыми ветвями снова сомкнутся вокруг Шэнь Шицзяня и пойдут войной.
Двор Великой Цзинь, обескровленный после мятежа Ван Дуня, вряд ли бы сумел перейти три реки и пять озер и разгрызть этот орешек. И то, что Шэнь Шицзянь отомстил за отца, – небось воспользовался смутой Су Цзюня, а двор опять ничего не мог поделать.
Оставалось одно – применить политику умиротворения.
Что ж, полезный урок: надо больше путешествовать и набираться опыта.
В тот же вечер они действительно добрались до округа Усинцзюнь и заночевали в поместье, хозяин которого носил фамилию Шэнь. Поместье оказалось всё тем же сочетанием рынка и ремесленного посада.
Той же ночью – ничего примечательного. А наутро, выехав, они к полудню достигли города Исин, но не въехали в него, а направились прямо к пристани Чжанпутин, что за городом, готовясь переправляться через реку.
Оказалось, что здесь Средняя река уже подступала к Тайху и становилась шире. Впереди была переправа, где суда могли ходить по озеру, а позади, у самого города, – застава с плавучим мостом. Это был транспортный узел севера Усинцзюня, и здесь толпилось много народу: кто ждал парома, кто собирался отплыть в озеро.
Лю Ачэн до этих мест знал, что здесь – половина пути. А когда добрался, выяснилось, что именно здесь Чжоу Чу избавлялся от трех зол! И правда: в «Новом изложении рассказов, в свете ходящих» прямо сказано: «В Исине в воде водился крокодил» – и вот тебе готовый Исин.
Только вот интересно, с крокодилом он дрался в Тайху или в Средней реке?
И этого мало: раз уж Чжоу Чу впоследствии стал верным слугой и почтительным сыном при Великой Цзинь, то фамилия Чжоу наверняка была в этих краях знатной? А он спрашивает – и выясняет, что род Чжоу истребили под корень!
И причина тому, скажи кому – не поверят.
Младший сын Чжоу Чу, Чжоу Чжа, – тот самый, о котором без устали вспоминал Лю Цзили, продавший крепость Шитоу Ван Дуню, а потом убитый Ван Дунем вместе со всей семьей, потому что тот ему не доверял. И вот, этого мало: впоследствии Ван Дао сделал из Чжоу Чжа пример для подражания – посмертно реабилитировал.
Мол, Чжоу Чжа тогда из-за ненависти к смутьяну Лю Вэю по ошибке доверился Ван Дуню – это по-человечески понятно. А то, что Ван Дунь потом истребил весь его род, доказывает, что Чжоу Чжа был человеком верным. Так что его непременно надо было реабилитировать и приносить ему жертвы – иначе никому не будет покоя.
Ещё и стелу поставили.
Лю Ачэну оставалось только вновь поражаться: путешествие – великое дело, на каждом шагу встречаешь истории и их героев. А честолюбивый замысел Лю Цзили теперь, глядя на всё это, казался не легче похода на север.
И как раз когда юноша, увлекшись, слушал эти рассказы, на заставе у плавучего моста, на противоположном берегу, поднялся шум.
Сначала никто не обратил внимания: у переправ и застав споры, ссоры и даже поимка беглых преступников – дело обычное. Тем более, что шумели на том берегу.
Но спустя мгновение все даосы, отвечавшие за охрану груза, встревожились: один за другим они подходили к краю, вглядывались, потом собирались и совещались. Наконец даос Фэн повернулся к Лю Ачэну и вполголоса предупредил:
— Юный господин Ачэн, погодите-ка малость, не лезьте в это дело… На той стороне – сам глава рода Шэнь, Шэнь Шицзянь. Он ведь из «преступной фамилии». С какой стати ему лезть на заставу, которая за ним специально присматривает…
Лю Ачэн опешил. И правда: с силой Шэня, если ему нужно куда-то попасть или выйти, проще сесть в лодку и уйти в Тайху – кто ж его тронет? Зачем непременно переть на заставу?
Не нарочно ли он дразнит исинских чиновников?
Минуту спустя шум внезапно стих. Лю Ачэн вскарабкался на повозку и увидел ясную картину: несколько десятков всадников, переправившись по мосту, схватили какого-то чиновника. А те, кто стоял на этом берегу моста, расступились проворнее, чем перед «слугой с топором» знатного господина, и мигом освободили дорогу.
Но десяток всадников, переправившись через Чжунцзян, не поехали на север и не направились к Исину. Они остановились у реки. И мало того: по приказу предводителя всадники рассыпались, обогнули толпу и сомкнулись с двух сторон, взяв всех в кольцо.
У Лю Ачэна сердце ушло в пятки. До чего ж похоже на то, что было на реке Хуай! Но с чего бы роду Шэнь грабить? Или глава их, годами запертый в Усине, то и дело собственноручно убивает людей, чтобы развеяться?
К счастью, из рядов всадников кто-то крикнул четко и громко:
— Господин наш велел просить всех пожаловать – быть свидетелями. Недолго.
Люди переглядывались, но всадники с обеих сторон подталкивали их, сгоняя в кучу, и не пойти было нельзя.
Даосы Тяньшидао, посовещавшись, посоветовали и Лю Ачэну пойти с ними – чтоб не навлечь беды.
Вскоре всех, кто был у моста, силком заставили бросить повозки, лошадей и поклажу и согнали к началу переправы, к заставе. Там они увидели всадника средних лет, который только что с грозным видом что-то выговаривал распростертому на земле мелкому чиновнику с зеленой кистью на поясе и медной печатью. Завидев народ, всадник обернулся и громко объявил собравшимся:
— Я – Шэнь Цзинь из Усина! Вам, почтенные односельчане, и вам, наставники Тяньшидао, должно быть ведомо, что мой род – «преступная фамилия». Мне тридцать два года, и я никогда не служил. К тому же, мне запрещено: на юг – за гору Улинь, на восток – за Дунцянь, на север – за эту заставу Чжанпу. Таковы были ограничения… — Он перевел дух. — Но сегодня я пришел сюда, чтобы сказать вам одну вещь. Прежний правитель нашего округа, господин Ван, всегда знал о моем желании служить отечеству. Ныне его назначили генералом, покоряющим север, инспектором области Сычжоу, и он собирается участвовать в северном походе. Специально для меня он испросил у двора прощения моему роду, чтобы взять меня к себе в советники… И двор дал согласие! — Он возвысил голос. — Почтеннейшие! Я не собирался никого обижать! Просто этот смотритель заставы без причины преградил мне путь, словно мой род не был прощен! Потому я и попросил вас быть свидетелями: не я самовольно прорываюсь, а он самоуправно задерживает!
Тут Шэнь Цзинь снова посмотрел на распростертого на земле человека, и в голосе его зазвучала горькая обида:
— Смотритель Хуан, ты слышишь? Я не хочу тебя обидеть! Сейчас я вернусь на южный берег, но я должен был это сказать!
Лю Ачэн, стоя в толпе, вполне мог его понять. Если верить словам Шэнь Цзиня, после десятилетий заточения он наконец обрел свободу – и в такой миг наткнуться на подобное! Конечно, он должен был дать выход своим чувствам.
Но тут мелкий чиновник, смотритель заставы, тоже вскричал с горькой обидой и даже заколотил кулаком по земле:
— Господин Шэнь! Ваш род в Усине так могуществен – кто посмеет вас обидеть или задержать?! Я и вправду не получал никакого указа! Напротив, когда я только вступал в должность, меня в округе особо предупредили: следить за вашим проходом! С какой же стати вы гневаетесь на меня?!
Шэнь Цзинь, похоже, и сам почувствовал, что сцена вышла нелепой. Он просто махнул рукой:
— До тебя еще дойдет указ!
С этими словами он и впрямь развернул коня и уехал обратно на южный берег.
Лю Ачэн насмотрелся на забавное зрелище и остался очень доволен. Во второй половине дня, перейдя мост, он прямо места себе не находил: приставал к даосам с расспросами и вызнал наконец, что прежний правитель, господин Ван, был из клана Ван из Ланъя, и звали его Ван Хучжи. А отец этого Ван Хучжи был двоюродным братом и Ван Дао, и Ван Дуня, и в свое время держал сторону Ван Дуня.
Неудивительно, что он помог роду Шэнь. А почему сам Ван Хучжи не из «преступной фамилии»? Да что ты! Даже Чжоу Чжа реабилитировали, а Ван Хучжи – истинный отпрыск клана Ван из Ланъя.
В конце концов, это были чужие дела, и на этом можно было бы и остановиться. Однако вечером Лю Ачэну и его спутникам снова пришлось заночевать в одном из поместий клана Шэнь из Усина. И не слишком неожиданно, что под вечер туда же прибыл и Шэнь Цзинь со своими людьми. И тут же все поместье охватила жуткая тревога: зависимые крестьяне метались туда-сюда, управляющие, ещё недавно улыбчивые, побелели как мел, а попавшиеся на глаза шэньские всадники были мрачнее тучи… Лю Ачэну даже почудилось, что из зала, куда вошел Шэнь Цзинь, доносится чей-то громкий плач – очень похожий на голос самого Шэня днём.
Даосы не стали мешкать: быстро разузнали точные новости и пересказали их Лю Ачэну. Оказалось, что тот самый генерал, покоряющий север, Ван Хучжи, который якобы собирался взять Шэнь Цзиня к себе, – четыре или пять дней назад, как раз когда они с Лю Ачэном выезжали, – внезапно разбил паралич… Просто рухнул навзничь, не мог ни слова вымолвить, ни пошевелиться.
И пока даосы переваривали эту новость, от Шэней уже явился посыльный с приглашением: господин Шэнь просит всех истинных наставников Тяньшидао прибыть – помочь отвести беду, изгнать болезнь!
— Я – разделительная черта верных слуг и почтительных сыновей…
В молодости Чжоу Чу был буен и вспыльчив, и вся округа от него страдала. Вдобавок в Исине в реке водился крокодил, а в горах – белый тигр. Все три твари бесчинствовали и терзали народ. В Исине их прозвали «тремя напастями», и самой лютой из них был сам Чжоу Чу. Кто-то посоветовал ему убить тигра и крокодила – на самом деле надеясь, что из трех напастей останется только одна. Чжоу Чу заколол тигра, а потом кинулся в воду биться с крокодилом. Крокодил то всплывал, то погружался – проплыли так много десятков ли, и всё Чжоу Чу с ним. Через три дня и три ночи вся округа решила, что он погиб, и принялась праздновать. Но Чжоу Чу все-таки одолел крокодила и вышел на берег – и, услышав, что соседи радуются, понял наконец, что сам он был людям в тягость, и раскаялся. Отправился он в У к братьям Лу, но старшего дома не застал, а встретил младшего. И рассказал ему обо всем, прибавив: «Хочу исправиться, но годы ушли, и будет ли толк?» А младший Лу ответил: «Древние ценили то, что можно услышать истину утром и умереть вечером, а у тебя, сударь, впереди еще много. Люди страшатся лишь того, что не встали на путь, – о чем же печалиться, что слава не придет?» И Чжоу Чу исправился и стал верным слугой.
— «Новое изложение рассказов, в свете ходящих», глава «Обновление», пятнадцатая.
Комментарии