Так и вышло: не успели даосы прийти в себя, как от хозяина усадьбы уже явились слуги – их господин, мол, просит всех почтенных наставников Тяньшидао пожаловать для совершения обряда избавления от болезни.
От такого приглашения не откажешься. И не только потому, что род Шэней столько лет щедро жертвовал Тяньшидао, – а еще и потому, что сейчас ты ночуешь в его доме. Как говорится, даже могучему дракону не пристало давить на местную змею, а уж Шэни в Усине и вовсе исконные драконы – вы же, кучка даосов-постояльцев, не более чем дождевые черви на их пути… А учитывая, что сегодня у Шэнь Цзиня вышло сперва великое ликование, а затем великое горе, – если ему досадить, он прикажет вас всех порубить да закопать прямо здесь, в усадьбе. И что тогда? Так что идти надо.
Но тут есть маленькая загвоздка: среди здешних даосов Тяньшидао нет ни одного высокого наставника.
Надо понимать, что в Школе Пяти Мер Риса, она же Тяньшидао, иерархия чрезвычайно строга. Во-первых, преемственность учителей: от отца к сыну, от учителя к ученику – ступень за ступенью. Во-вторых, система небесных реестров: прошел ли ты посвящение в таинства, получил ли чин Небесного чиновника? Какого ты ранга? Какого духа-воителя имеешь право призвать? Всё это зафиксировано письменно в драгоценных реестрах – потому-то в системе талисманов реестр и служит основанием для талисмана.
А в этом отряде, с которым ехал Лю Ачэн, по сути была охрана с товаром – они везли из поместья урожай и кое-какие припасы, купленные в Цзянькане; небось и немало золота-серебра отправляли в Куайцзи, чтобы у наставника Ду, который обосновался в этом втором средоточии знати, всегда было достаточно средств. Так откуда же там взяться настоящему наставнику?
Несколько человек в длинных халатах – обычные управляющие из усадьбы, по сути хозяйственники и счетоводы. Умом и смекалкой каждый из них мог бы перещеголять другого, но вот с проведением столь высокого обряда исцеления они отродясь не сталкивались.
Вот они и замялись: на словах, конечно, согласились – мол, сейчас разберём вещи, приготовимся, – а вернувшись в комнату, принялись пихать друг друга локтями. Лю Ачэн смотрел на это и только зевал: «Сделали бы вид, да и дело с концом!» Барину Шэню, мол, нужно издалека отвести хворь от благодетеля – пусть отводит, старается, хоть всю ночь; утром уедем – он что, на расстоянии проверит?
— Нечего перекладывать друг на друга, — сказал один. — У нас один путь – сообща тянуть лямку. Навалимся всеми силами, пусть глава рода Шэней видит, что мы старались… Никто не смей отлынивать.
— Если только стараться – это одно, — возразил другой. — Но вот беда: если глава рода захочет с нами говорить, кто ему ответит?
— Верно, в этом-то и загвоздка. Сами знаете: тот военачальник Ван Дунь в таком состоянии, что его уже не спасти… А когда мы «отгоним хворь», глава рода спросит: выздоровеет ли человек? Кто пойдёт отвечать? И как отвечать?
— Скажешь «да» – пройдёт время, и тот военачальник отдаст концы. Шэни вспомнят сегодняшний день и явятся с вопросом: кто обещал? Что тогда? Кто нас защитит? Скажешь «нет» – а ведь мы видели главу рода ещё днём: такой подъём, такое падение – прикажет нас всех зарубить, и делу конец.
— Боюсь я, что глава рода и сам понимает: человека не спасти. Скажем «да» – он разгневается прямо на месте!
— Тут не отвертишься. От даоса-то, может, и сбежишь, а наше поместье такое большое… Да и у даоса в Усине, поди, ноги не выдержат.
Слышно было, что народ эти управляющие – себе на уме.
— Стало быть, достопочтенные наставники хотят, чтобы я говорил за вас? — Лю Ачэн наконец понял.
— Ачэн-молодой господин, — к нему быстро подошёл даос Фэн, самый близкий с ним за всю дорогу. — Я не хочу тебя втягивать, но уж так вышло. Если дело испортится, у тебя ведь такой наряд…
— Понимаю, понимаю: в разорённом гнезде яиц целых не бывает, с перевёрнутой лодки все в воду падают, — кивнул Лю Ачэн. — Я пойду с вами. Говорить буду я.
Даосы обрадовались, но ненадолго: переглянулись и снова приуныли. Что толку, что кто-то говорит вместо них? Риск меньше – а разве вовсе без риска? Нынче всё – сущая напасть, от неё не уйти.
Но делать нечего: не успели эти умники переглянуться, как оттуда уже пришли вооружённые воины в сопровождении управляющего из поместья – торопили. Как говорится, от беды не уйдёшь, от жизни не спрячешься. Лю Ачэн и ещё четыре-пять человек в длинных халатах и багряных футоу взяли добро и отправились следом.
Вошли в ярко освещённый главный зал и увидели, как Шэнь Цзинь сидит один на верхнем ложе, боком. Глаза красные, волосы всклокочены – ясно, что плакал. На входящих, которые поклонились ему со сложенными руками, он даже не взглянул – сидел истуканом. Совсем не похож на того разгневанного, неугомонного человека, каким был днём.
Старший из воинов подошёл почти вплотную и вымолвил:
— Господин, все наставники прибыли.
Шэнь Цзинь медленно повернул голову и безжизненно опустил подбородок – кивнул.
Тут не только Лю Ачэн, но и остальные даосы мысленно выругались. Похоже, не сам Шэнь Цзинь решил звать их; это его приближённые слуги и управляющие перекладывали друг на друга ответственность, вот и вышло, что даосы попали под удар.
— Достопочтенные наставники, как вы будете проводить обряд? — Спросил тот же воин, обернувшись.
— Они будут делать талисманы – на основе талисманов проводить поминальное жертвоприношение, — как и обещал, Лю Ачэн взялся говорить первым. — Ничего не поделаешь: больного нет на месте. Только рисовать талисманы, потом разжигать жертвенный огонь в жаровне и сжигать, чтобы божества помогли отвести хворь издалека… К тому же они проезжие, среди них нет высоких наставников, нет утвари, и людей мало; о великом обряде Ротянь речь не идёт. Вот, все мастера отряда здесь.
Воин замер – похоже, от такого объяснения у него голова пошла кругом, но он всё же кивнул:
— Тогда говорите, какая утварь нужна, – дадим.
— Вот здесь, на месте, и делайте, — быстро согласился Лю Ачэн и, обернувшись, махнул рукой. Мол, ваш выход.
Даосы не посмели мешкать: потребовали столы, жаровню, курильницу, бумагу и кисти – сбились в кучу, и это сразу привлекло внимание всех присутствующих. Дворня и слуги Шэнь Цзиня, которые до этого маялись без дела, вдруг получили занятие – собственно, в этом и был смысл.
А Лю Ачэн с самого начала уселся за один из столиков в стороне.
Слуги и управляющие, хитрые как бесы, хоть и заметили это, сделали вид, что не видят.
Но вскоре, когда всё необходимое принесли, даосы выдали себя с головой. Бухгалтеры, завхозы, распорядители обоза – кто они были? Рисовали талисман, склонившись над столом, выводили черту за чертой, словно дети, впервые взявшие кисть. Иные откровенно трусили: нарисуют половину – и заглядывают, как у соседа. Одним словом, ни осанки, ни сноровки, и талисман, наверное, выходил никуда не годный.
Тут уж не только дворня и воины переглянулись, но и сам Шэнь Цзинь начал хмуриться.
— Да ведь музыки нет! — Что оставалось Лю Ачэну? Выручать этих людей – выручать самого себя; пришлось собраться и подать голос. — Наставник Фэн, неужели в этот раз с вами не поехал музыкант?
Даос Фэн, пока рисовал, побелел как полотно; поднял голову и еле мотнул ею – дескать, нет. Сам он, хоть и не мог похвастаться опытом, но слыхал краем уха: ни в каком обряде, будь то самого низкого или самого высокого ранга, музыки не полагается.
Лю Ачэн вздохнул и обернулся к людям Шэня:
— Это всего лишь обоз с товаром, у них не было времени подготовиться. Сделайте милость, сходите в комнату, где я остановился, и принесите бамбуковую флейту, что лежит на столе.
Один из управляющих выскочил – казалось, он только этого и ждал – и через мгновение примчался с флейтой. Быстрота поражала.
Лю Ачэн не стал жеманиться: взял флейту, попробовал несколько нот и заиграл «У мамы – лучшая в мире». Даосы, за дорогу наслушавшиеся этой мелодии, приняли её за сопровождение. А люди Шэня, ничего подобного прежде не слышавшие, да ещё и сыгранного с запинками, – как тут не отвлечься? Все, включая самого Шэнь Цзиня, уставились на флейтиста, и неуклюжесть даосов осталась незамеченной.
Шэнь Цзинь выдержал два куплета и наконец не выдержал:
— Малый наставник, эта небесная музыка имеет силу, только когда играют на ней?
— Ну что вы, — замахал руками Лю Ачэн. — Я вовсе не из Тяньшидао, я просто попутчик, прицепился к их повозке… Просто в дороге ничего нет, вот и пришлось.
— Ты не из Тяньшидао? — Опешил Шэнь Цзинь. — А почему одет, как все они?
— Не скрою от вас, господин Шицзянь. Меня зовут Лю Чэн, я из клана Лю из Пэнчэна. В этом году прибился к северной армии главнокомандующего, вернулся с ней на юг, да только главнокомандующий внезапно заболел, и я остался без помощи. Зимней одежды у меня не было – настоящий нищий. По счастью, мой старый друг из северных земель, Лу Сун, был из даосской семьи и уже поступил на службу к наставнику Ду. Я пошёл к нему и выпросил этот тёплый халат. В эту поездку меня взяли из уважения к Лу Суну – так я и добрался на их обозе до Куайцзи. — Лю Ачэн сжимал флейту и отвечал спокойно.
— Клан Лю из Пэнчэна? — Переспросил Шэнь Цзинь, явно зацепившись за что-то особенное.
— Нет, не та ветвь, что враждует с вашим родом. Ту я знаю. А моя семья – лишь малая ветвь, затерявшаяся в округе Цяоцзюнь, — продолжал Лю Ачэн.
Шэнь Цзинь кивнул, будто хотел что-то сказать, но передумал и спросил:
— Ты, молодой человек из захудалой северной семьи, всего лишь в этом году прибившийся к главнокомандующему и вернувшийся на юг, – откуда тебе знать о вражде между моим родом и той ветвью клана Лю из Пэнчэна?
— Именно потому, что я из захудалой семьи и так молод, и знаю, — ответил Лю Ачэн без запинки. — Всё разузнал дорогой. Когда мы доехали до Чжунцзяна – узнал о Трёх реках и Пяти озёрах. В Исине – о том, как Чжоу Чу избавил край от трёх напастей, и о том, как Чжоу Чжа был у Ван Дуня как игрушка в ладонях. А днём, увидев вас, господин, на заставе Чжанпу, я сразу понял и о взлёте и падении вашего рода.
Шэнь Шицзянь уставился на стоящего перед ним юношу и долго молчал.
А даос Фэн, который как раз кое-как начертал один талисман, от усердия дёрнул рукой и порвал его. Больше всего он боялся, что Шэнь Цзинь сейчас спросит: «Кто же тебе рассказал о взлёте и падении рода Шэней?» – куда тогда деваться?
— Раз у тебя есть старый друг, который стал наставником в Тяньшидао, почему ты не остался в школе, а зимой едешь на юг, в Куайцзи? — Шэнь Цзинь наконец ушёл от своей темы. — Тебя рекомендовали наставнику Ду?
— Не скрою, господин Шицзянь, — с улыбкой ответил Лю Ачэн. — Мне, человеку без корней и без связей, не самому выбирать, куда податься на юге. Куда пошлют приживалом – там и будешь.
— Вот как, — хмыкнул Шэнь Цзинь. — А раз так, ты, я гляжу, смышлёный. Оставайся-ка у меня приживалом?
— А если стану приживалом у вас, господин Шицзянь, меня что ожидает? — Лю Ачэн указал на стоящего в стороне воина. — Будут у меня рослый конь и прямой меч с длинным луком?
Шэнь Цзинь, хоть глаза у него ещё были красные, засмеялся:
— Да ты же сам из клановых, как тебя в простые всадники? Если хочешь, оставайся сначала у меня, почитай год-другой, а когда подрастёшь, я выхлопочу тебе должность уездного писаря – хотя бы на той же заставе Чжанпу. Послужишь честно, за год сам сможешь коня купить, да не простого, а рослого!
Лю Ачэн на миг дрогнул – в самом деле захотелось, да тут же испугался и замотал головой:
— Встреть я вас, господин, месяц назад – сразу бы согласился. Тогда я только и думал, как бы выжить, а лучше всего – обзавестись своим поместьем. На век бы хватило. Но теперь – нет, никак.
— Думаешь, у наставника Ду больше перспектив? — Усмехнулся Шэнь Цзинь. У него уже прошла прежняя хмарь, и теперь он просто дразнил парня, не веря ни на грош. Суть была проста: «Ты, щенок, смеешь разыгрывать из себя знатока, пришедшего поболтать о взлёте и падении рода Шэней, да ещё и братаешься – „господин Шицзянь“! Вот я сейчас тебя самого поставлю на место, покажешь, чего стоишь!»
— Я не к наставнику Ду еду, — ответил прямо Лю Ачэн. — Да у самого наставника Ду никакого будущего нет, чего от него ждать? Меня рекомендовал Се Дуншань, я еду приживалом к Чи Линьхаю.
С этими словами он вынул из-за пазухи рекомендательное письмо от Се Аня, показал и убрал обратно.
Улыбка на лице Шэнь Цзиня мгновенно застыла – но лишь на миг, а затем он снова улыбнулся и, повернувшись, приказал слуге:
— Подать почётному гостю душистого чая, принесите грелку, подлокотник и подушку.
Лю Ачэн не стал жеманиться:
— В переулке Уихэн пришлось сидеть на хучуан, а здесь наконец-то настоящее место. Про душистый чай я только слышал, а самого ещё не пробовал… — и сложил руки в благодарственном жесте.
Шэнь Цзинь криво усмехнулся:
— Днём и вечером, дважды за один день, я, братец Ачэн, выставил себя на посмешище.
— Что за смех? — Утешил его Лю Ачэн. — Десятилетия в кандалах – и вдруг освобождение, а потом снова всё рухнуло. Ваше поведение, господин Шицзянь, вполне понятно… Я скажу так: уже то, что вы смогли сдержаться и не сорваться, – достойно уважения.
Шэнь Цзинь запрокинул голову, вздохнул и долго молчал. В уголках глаз снова блеснули слёзы.
Лю Ачэн больше не утешал – только смотрел, как слуги приносят грелку, подлокотник, подушку, а несколько служанок начинают варить душистый чай. Сначала поставили жаровню, потом что-то вроде чайной лепёшки поджарили на огне – пошёл аромат, – затем раскрошили в глиняный кувшин, похожий на горшок для каши, деревянной ложкой энергично размешали, от чая потянуло чем-то вроде лука с имбирём. Наконец налили в пиалу, поставили перед ним на низкий столик и положили маленькую ложечку.
Лю Ачэн сгорал от любопытства: зачерпнул ложкой – точно, там и лук, и имбирь, и, кажется, мандариновая корка. По сравнению с тем чаем, что он знал в будущем, это был скорее травяной отвар, чем чай.
Попробовал – и вынес вердикт: подсоленный травяной отвар. Хорошо бы добавить солонины или просто сварить кашу – тогда можно было бы считать ужином.
— Господин Шицзянь, — сказал он, выпив чай и чувствуя, что теперь просто так отделаться нельзя. — У меня есть одно слово… боюсь, при нашем неглубоком знакомстве оно прозвучит слишком прямо.
— Да мы за один день дважды встретились, это судьба. А нынче вечером я чувствую, что мы уже старые знакомые. Что за «неглубокое знакомство»? — Шэнь Цзинь горько улыбнулся.
— Тогда скажу прямо. Я считаю, что путь, которым вы, господин, хотите снять с семьи клеймо преступников, – верный. Просто не повезло. Теперь единственное, что остаётся, – сдерживать нетерпение и терпеть, и снова проситься в северный поход под начало Пинбэя. — Лю Ачэн говорил серьёзно. — Но легко сказать – для вас и вашего рода это, боюсь, тяжело.
— Это и впрямь единственный путь? — Глухо спросил Шэнь Цзинь, словно ища подтверждения. — Я не ошибся?
— Нет, — твёрдо сказал Лю Ачэн. — Я хоть и пришёл на юг только этой осенью, но вижу ясно: земли на юге тесны, клановые роды стоят стеной. Лучшие должности давно захвачены высшей знатью, а тем, кто внизу, как ни бейся, не пробиться. Не потому, что низы никчёмны или не умеют подлизываться, – а потому, что верхи сами меж собой поделить не могут и уступать не желают.
— Взять хоть наставника Ду: он стал даосом, его все вельможи считают святым, а большого чина ему всё равно не дали. Разве не то же самое?
— Я много думал и понял: единственная возможность вырваться из этой тесноты – это война на севере. Потому что в ней есть перемены, есть победа или поражение. Тем, кто наверху, нужны такие, как мы, чтобы они шли в бой и умирали, – и тогда образуется щёлочка, в которую можно проскочить. Так что вы, господин, правильно сделали, что сами напросились в северный поход, чтобы смыть позор с семьи.
— Кроме того, ваш род притесняют ещё со времён мятежа Ван Дуня. Теперь из тех, кто готов вам помочь, остался только один Пинбэй. Соединив эти два обстоятельства, выходит, что сама судьба послала вам Пинбэя, когда он стал правителем этих мест и получил звание генерала, покоряющего север. Для рода Шэней это величайшая удача.
— Но… — Шэнь Цзинь совсем сник. — А что делать потом?
— Ничего, — подчеркнул Лю Ачэн. — Либо Пинбэй выздоровеет, либо умрёт. На севере снова начнётся война. Тогда вы под видом продолжения его дела обращаетесь к его родным с просьбой подать доклад императору – чтобы вас отправили на север заслуги искупать. Иного пути нет. И, господин Шицзянь, ни в коем случае не меняйте покровителя! Иначе вам вообще не видать дороги. Помните: вас уже взял на службу сам Пинбэй!
Шэнь Цзинь вздрогнул, словно от удара, потом медленно поднялся с ложа и, сложив руки, поклонился:
— Благодарю тебя, малый господин Ачэн, за избавление от великой болезни.
— Я – неверующая разделительная черта…
Шэнь Цзинь, второе имя Шицзянь… хоть и из опозоренной семьи, но рабов у него было больше десяти тысяч, а полей – на сотню ли. В начале правления первого императора тот, проезжая через Исин, заночевал в усадьбе рода Шэней. Ночью услышал, что приближается Шэнь Цзинь, и, взяв флейту, заиграл – мелодия была жалобной до слёз. Вдруг он сбился – и очень грубо. Шэнь Цзинь не стерпел, велел слугам спросить, что случилось. Император ответил: «Если в мелодии ошибка – Чжоу Ю обернётся. Не думал я, что и в роду Шэней найдётся такой знаток». Шэнь Цзинь изумился, заговорил с ним, и чем больше говорил, тем сильнее поражался, и беседовали они до самого рассвета.
— «Новая книга Ци», цзюань 15, жизнеописания.
Комментарии