Глава 58: «Лодыжки подворачивают только верзилы.»
В этот миг тишина стала оглушительной!
Лю Синьу во все глаза смотрел на стоявшего перед ним молодого человека. Он молчал добрую половину минуты, пытаясь подобрать слова, но мысли никак не желали оформляться во что-то дельное.
— Высокая цена – это насколько высокая? — Наконец выдавил он из себя.
Линь Чаоян улыбнулся с необычайным радушием, словно включив режим предупредительного обхождения с клиентом.
— «Октябрь» – прекрасный журнал, и я был бы счастлив получить от вас предложение. Но вы же сами видите: рукопись у меня сейчас всего одна, и отдать я ее могу только кому-то одному…
Лю Синьу прервал его словесные кружева прямым вопросом:
— Ты намекаешь на то, что цена должна быть выше тех семи юаней за тысячу иероглифов, что платит «Яньцзинская литература и искусство»?
Линь Чаоян сохранял полное самообладание и с улыбкой пояснил:
— Если ваш журнал может предложить больше этой ставки, это было бы просто замечательно. К тому же, если я действительно отдам текст вам и редакторы из «Яньцзин вэньи» спросят, в чем дело, у меня хотя бы будет веский довод, верно?
Когда Линь Чаоян замолчал, Лю Синьу погрузился в раздумья.
Позавчера Государственное управление по делам издательств выпустило «Уведомление об апробации методов выплаты гонораров и субсидий». Эпоха «безгонорарного» творчества времен смуты наконец-то канула в лету.
Согласно документу, вводилась система умеренных выплат в зависимости от качества и объема произведения. За оригинальный труд полагалось от двух до семи юаней за тысячу знаков, за перевод – от одного до пяти.
Семь юаней, которые «Яньцзинская литература и искусство» предложила Линь Чаояну, по государственным меркам были потолком. И тем не менее он просил накинуть еще сверху.
Когда первый шок и неприятие утихли, в голове Лю Синьу зашевелилась догадка.
Может быть, он просто хочет таким деликатным способом заставить меня отступить?
Чем больше он об этом думал, тем логичнее казался этот вывод.
Ну конечно! «Яньцзин вэньи» – это издание, где Линь Чаоян дебютировал, и они готовы платить ему по высшей ставке в семь юаней. Это же показатель того, насколько высоко они его ценят!
Разве мог Линь Чаоян предать такое доверие?
Должно быть, ему неловко отказывать мне в лицо, вот он и придумал этот нелепый предлог.
Семь юаней – это предел. Ни один главный редактор не одобрит сумму выше. Линь Чаоян наверняка это понимает, потому и выдвинул столь невыполнимое требование.
Додумав за собеседника его мотивы, Лю Синьу почувствовал легкое сожаление: стало ясно, что повесть, над которой тот сейчас работает, в «Октябрь» не попадет.
А жаль… Ведь пока Линь Чаоян просто рассказывал сюжет, у него самого глаза несколько раз на мокром месте были. Каково же это будет в печатном слове? Насколько это будет пронзительно?
Хотя излишняя сентиментальность в литературе – не всегда хорошо, Лю Синьу полагал, что обладает достаточным чутьем, чтобы понять: вещь у Линь Чаояна выйдет стоящая.
Досадно!
— Чаоян, право, я не ожидал, что в «Яньцзин вэньи» тебя так ценят. Семь юаней за тысячу знаков сегодня – это абсолютный верх. Боюсь, в нашей редакции мы при всем желании не смогли бы предложить больше.
Тон Лю Синьу был крайне деликатным, и теперь уже Линь Чаоян почувствовал разочарование.
Ну прибавьте же! Хоть чуть-чуть!
Я бы сразу отдал вам эту повесть!
Никакой настойчивости, совершенно никакой!
Линь Чаоян ворчал про себя. Раньше Чжан Дэнин постоянно просила у него тексты, а он вечно отнекивался, опасаясь именно такой ситуации – что у него не будет возможности для маневра.
И вот наконец-то пришел клиент, но клиент посчитал его расценки слишком высокими.
Раз уж гонорар везде одинаковый, то приоритет, конечно, будет у «Яньцзинской литературы и искусства». В конце концов, с Чжан Дэнин они уже хорошо знакомы.
К тому же, раз журнал уже напечатал «Табунщика» и статью о творчестве, возникла некая моральная привязанность. Если им так нужна рукопись, можно ведь потом написать для них еще что-нибудь, верно?
Нельзя из-за одной лишь признательности отталкивать крупного заказчика. Это противоречит кодексу наемного работника.
То, что он пишет сейчас медленно – лишь видимость, он просто ленится. Линь Чаоян боялся задрать планку ожиданий у Тао Юйшу слишком высоко, чтобы потом самому не страдать. Но если он действительно разгонится, то перья будут лететь, а бумага – дымиться.
Видя, что Линь Чаоян молчит, Лю Синьу решил, что разгадал его мысли.
— В этом есть и моя вина – нагрянул к тебе без предупреждения, не обсудив всё заранее.
— Ну что вы, общение с таким мэтром, как вы, для меня – отличный урок.
— Мы учимся друг у друга. То, что я услышал о твоей нынешней работе, меня очень впечатлило. Раз в этот раз не сложилось, то в следующий, когда у тебя будет готова рукопись, обязательно вспомни о нашем «Октябре».
Лю Синьу оставил лазейку для будущих текстов Линь Чаояна, но ничего конкретного не пообещал.
Договоренности о рукописях – вещь зыбкая: пока точка не поставлена, всё может измениться. Линь Чаоян не хотел прослыть человеком непостоянным, поэтому на подобные редакторские уловки не давал поспешных положительных ответов.
Проводив Лю Синьу, Линь Чаоян поднялся к себе и принялся писать ответное письмо Ли Сяолинь из журнала «Урожай».
По реакции Лю Синьу он понял, что гонорарная сетка в редакциях сейчас примерно одинакова. А раз так, то лучше иметь дело со старыми знакомыми – отдать повесть в «Яньцзин вэньи».
С «Урожаем» же можно пока просто поддерживать связь, на перспективу.
Спустя еще два дня, утром, Линь Чаоян попросил коллег подменить его – он собирался заглянуть на лекцию филологического факультета.
Внезапно он заметил сгорбленную фигуру, трусившую трусцой к востоку от библиотеки. В это время студенты вовсю спешили на занятия, так что бегущий человек сильно выделялся в толпе.
Линь Чаоян с любопытством присмотрелся – лицо показалось знакомым. Глянул еще раз.
Да это же старина… Чжу!
Старик и так был невысокого роста, а ссутуленная спина делала его еще меньше. Бежал он вприпрыжку, и Линь Чаоян невольно забеспокоился: как бы тот не оступился или не вывихнул чего.
— Почтенный Чжу, вы что же, бегаете тут? — Спросил Линь Чаоян, поравнявшись с ним.
Чжу Гуаньцянь, узнав Линя, замедлил шаг.
— Я тут каждый день бегаю. Ты просто на работу вовремя приходишь, вот и не видел.
«Вот оно как», – подумал Линь Чаоян, но тут же почуял подвох. Не насмехается ли старик над тем, что он – обычный офисный планктон, живущий по графику?
Язык у старика был слишком острым, и теперь Линь Чаоян в каждой его фразе невольно искал подтекст.
— Вы бы поосторожнее, — сказал он. — Не ровен час, ногу подвернете.
— Лодыжки подворачивают только верзилы! — Отрезал старик.
«Ишь ты! – …подумал Линь Чаоян. – …Я к нему с добром, а он…»
Рост почтенного Чжу не достигал и ста шестидесяти сантиметров, а с годами, из-за сутулости, он стал еще ниже. Рядом с ним любой казался верзилой. Линь Чаоян невольно примерил эту роль на себя – с его-то ста семьюдесятью девятью сантиметрами деваться было некуда.
Ладно, чего на старика обижаться.
Попрощавшись, Линь Чаоян отправился на занятия. Сегодня в расписании стояла «Народная литература» Куй Юйдэ.
Имя Куй Юйдэ многим мало о чем говорило, но вот о ее муже, Цзинь Кайчэне, слышали почти все. Наряду с Чжу Гуаньцянем он считался еще одной вершиной в области китайской эстетики.
Говорили, что до замужества Куй Юйдэ была первой красавицей Яньда. Теперь же перед студентами сидела пожилая женщина, чье лицо давно утратило былую прелесть. Из-за перенесенных в прошлые годы невзгод здоровье ее пошатнулось, и говорила она с сильным гнусавым акцентом.
Курс народной литературы был невероятно обширным: мифы, эпос, легенды, сказки, песни, народные поэмы, малые театральные формы, сказы, пословицы, загадки, частушки… Всё это укладывалось в рамки предмета.
Любой автор, мало-мальски смыслящий в творчестве, понимал, что подобные вещи – лучшая питательная среда для вдохновения, а потому Линь Чаоян слушал лекцию с исключительным вниманием.
(Конец главы)
Комментарии