— Тётушка, сколько стоит вот эта вещь? — Ци Фанъюань смотрел на шкатулку с явным удовольствием.
Старуха смерила его оценивающим взглядом с ног до головы и ответила:
— По одной не продаю!
— Тогда минимум сколько надо взять? — Не переставая вертеть шкатулку, спросил он.
Старуха ткнула пальцем в четыре предмета на тележке:
— Берешь – так все сразу.
— И сколько за все вместе?
— А ты брать собрался?
— Ну что вы, тётушка, если бы не собирался, я бы так не расспрашивал, — с деланой обидой протянул он.
— Раз берешь – тогда сто тысяч за все четыре! — Выдала старуха.
От ее слов я так перепугался, что мгновенно шлепнул бронзовое зеркало обратно на покрывало. Шутит, что ли? Вещи, может, и выглядят любопытно, но если серьезно разбирать по эпохам, то максимум поздняя династия Чжоу или вообще какая‑нибудь халтура. Сто тысяч – это чистейшее разводилово.
Еще и меня потом заодно разведут.
Ци Фанъюань остался невозмутимым, словно привык к таким выкрутасам. Спокойно сказал:
— Тётушка, я же серьезно собираюсь купить, но цена у вас заоблачная.
— Хочешь – бери, не хочешь – проходи, — старуха по‑прежнему смотрела зло.
— Я правда хочу купить. Давайте так, как вам двести? — Мягко предложил Ци Фанъюань.
Цены он рубанул так, что от изначальных остались одни обрывки, я про себя только фыркнул.
Хотя, если честно, за все четыре предмета две сотни – вполне адекватная цена, несравнимо легче проглотить, чем сто тысяч.
— Сто тысяч, — не отступала старуха ни на йоту.
— Тётушка, ну чего вы так упираетесь? Мы же можем спокойно поторговаться. Ну давайте триста, — Ци Фанъюань все так же вежливо упрашивал, его интонации мне вдруг показались подозрительно знакомыми. Что тут скажешь – фамилия одна, манера тоже.
— Сто тысяч.
— Четыреста!
— Сто тысяч.
— Шестьсот!
— Сто тысяч.
— Эх, тётушка, ну вот это уже несерьезно. По совести‑то, сами скажите: все это вместе хоть как‑нибудь тянет на сто тысяч? — Похоже, даже у Ци Фанъюаня сдали нервы, и он не выдержал, огрызнулся.
Но старуха не уступила ни на грамм и отрезала жестко:
— Если покупаешь ты – значит сто тысяч.
— Это как это – «если покупаешь ты, то сто тысяч»? Значит, другому человеку вы уже по‑другому продадите, да? — Голос Ци Фанъюаня подскочил до почти фальцета.
— Не твое дело. Покупаешь – сто тысяч, — и точка.
— Ладно‑ладно, с меня сто тысяч, да? А если он купит – сколько будет? — Ци Фанъюань ткнул в мою сторону.
— Он? — Старуха перевела на меня взгляд, и голос ее вдруг стал мягче. Немного подумав, она произнесла:
— Если он возьмет – отдам за триста.
— А?
— А?
Мы с Ци Фанъюанем синхронно вскрикнули от удивления. Видимо, недоумевал не только я – даже он опешил от такого странного ценообразования.
— А с какой стати? — Возмутился Ци Фанъюань. — Почему ему так дешево?
— Хочешь – бери, не хочешь – ступай, — в голосе старухи снова зазвенела злость, будто у нее с Ци Фанъюанем давняя личная вражда.
Я почувствовал легкий толчок в ногу – даже не глядя, понял, что это Ци Фанъюань.
Я бросил на него взгляд, а он сидел с мрачной миной, как ни в чем не бывало, будто совсем не понимал, почему я на него смотрю.
— Тётушка, ну давайте так: я даю вам тысячу! Только продайте мне, хорошо? Я заплачу вам целую тысячу юаней, — последние два слова он подчеркнул особенно отчетливо.
И тут до меня дошло, чего он добивается. Если он готов выложить старухе тысячу, значит, ровно столько же он заплатит любому, кто продаст ему эту шкатулку.
А я могу купить весь комплект, исходя из слов старухи, всего за триста.
На автомате я заподозрил подвох, но потом подумал: какой тут вообще подвох возможен?
Для такого, как он, у кого «случайно» в кошельке всегда лежит десятка тысяч, делать мне ловушку ради семисот юаней – смешно.
К тому же триста у меня действительно были. На новогодние выходные я отложил себе пятьсот, а с вчерашнего дня успел потратить лишь чуть больше сотни.
Раз риска никакого, то чем эти семьсот не дармовой выигрыш?
— Тётушка, давайте тогда я возьму. Триста, верно? — Я вовремя вклинился в разговор.
Старуха, увидев, что говорю именно я, на глазах подобрела. В чертах лица даже что‑то вроде мягкости проступило.
Она кивнула:
— Мальчик, если ты берешь – отдам за триста.
Я решил не тянуть, отсчитал три сотенные купюры и протянул ей. Старуха взяла деньги, завернула четыре предмета в старую газету и всучила мне. Все прошло быстро и гладко, самое обычное бытовое торгашество.
Но внутри у меня не отпускало странное чувство.
Сделка заключена, и старуха запрыгнула на свою раздолбанную трехколеску, нажала на педали и укатила.
Когда ее силуэт растворился в людском потоке, Ци Фанъюань радостно вытащил из внутреннего кармана пухлый кошелек и, пересчитывая купюры, проговорил:
— Эх, сегодня ты мне прямо спасение, одноклассник Сяофэй.
— Да что вы, господин Ци, право слово, — я изобразил вежливый жест, а затем невзначай спросил:
— Господин Ци, а что в этой шкатулке особенного? Мне она кажется куда менее интересной, чем бронзовое зеркало рядом.
Закончив считать, он не стал ничего утаивать:
— Это шкатулка для косметики, сделанная из хуанхуали. Сама по себе особо не стоит, но у меня как раз есть полный комплект мебели из того же дерева, и эта малютка идеально к нему подойдет как аксессуар.
— Вот как? Разве не проще сделать новую? Она ведь не стоит нескольких сотен?
— Хе‑хе, если приглядеться к состоянию и работе мастера, этой шкатулке сто лет, не меньше. И ценность в том, что у нее есть этот налет времени. Новую мебель из свежего дерева можно хоть сейчас собрать, но чтобы она обрела такой «возраст», придется перебирать ее в руках десятки лет, — он протянул мне деньги и усмехнулся:
— А у меня нет столько времени, чтобы ждать.
Я взял деньги и протянул ему сверток с четырьмя предметами, но он только вытащил оттуда шкатулку и сказал:
— Остальное – пустяки, старье без цены. Забирай себе, одноклассник Сяофэй, поиграй. Я хотел только эту шкатулку.
— Но…
— Никаких «но». Честно говоря, мне и впрямь не интересны остальные вещи – местные грубые поделки, только возрастом и выделяются, но ценности ноль. Если боишься, что будут мешаться, выброси, — он убрал шкатулку за пазуху, а, убедившись, что на ярмарке больше не на что смотреть, попрощался со мной.
Я отметил, что уже поздновато, тоже попрощался и направился домой.
Свечи, бронзовое зеркало и кусок шелка выбросить рука не поднялась, и я, прижимая их к груди, дошел до дома дяди.
Дома никого не было. Я набрал номер дяди, трубку взяла тетка.
Она сказала, что дядя сильно выпил и останется у родителей на ночь, вернутся только завтра.
Меня это устраивало. На следующий день, третьего числа по лунному календарю, школа снова открывалась, а значит, вечером я мог вернуться в общежитие.
Дома все равно заняться было нечем. Я засунул купленные вещи в коробку в кладовке. В этой коробке лежали мои личные мелочи, и никто туда обычно не заглядывал.
Заодно накидал туда пару смен одежды, собрал пару малоиспользуемых сборников заданий и поехал в школу.
На улице повсюду чувствовался Новый год. Хоть часто и говорят, что «новогодняя атмосфера» с годами выветрилась, я, честно говоря, этого не понимал.
В моих воспоминаниях Новый год почти не отличался от обычных дней, и что это за особая «новогодняя атмосфера» – я так и не знал.
Комментарии