— Я погляжу, владение мечом у тебя чистое, движения в бою решительные и отточенные. Обычными тренировками такого уровня не добьёшься. Как тебя учил Дагу?
Пускай Линь Пинчжи и проиграл ему, причиной тому была лишь нехватка собственных сил юноши, а вовсе не изъяны в технике. Напротив, Юэ Буцюнь очень высоко оценил владение мечом Линь Пинчжи. Вот только, услышав, что парень занимался этим стилем совсем недолго и уже достиг такого мастерства, Юэ Буцюнь поневоле задумался: неужто Линь Пинчжи – природный гений боевых искусств?
Линь Пинчжи вовсе не растерялся оттого, что Юэ Буцюнь только что отчитал его как мальчишку, и ответил:
— Юань-ша… старший братец Юань после того, как обучил меня искусству владения мечом, попрактиковался со мной пару дней, а затем велел отправляться убивать людей ради практики.
Заметив, как на лице Юэ Буцюня промелькнуло смущение, Линь Пинчжи тут же поспешил пояснить:
— Мой Фучжоу стоит у самого моря, и время от времени здесь орудуют морские разбойники. Те пираты сильны – один стоит десятка, и гарнизонные солдаты не могут их сдержать. Обычно, когда разбойники идут набегом, наше охранное агентство «Фувэй» тоже собирает людей, чтобы вместе с властями отразить нападение. Но по большей части мы всё же обороняемся, а в наступление ходим редко.
— Когда в охранном агентстве «Фувэй» погибло немало людей, мы наняли партию бродяг из мира цзянху. Старший братец Юань проверил их боевые навыки, объединил в отряды и выучил строю. А когда разбойники снова полезли с набегом, он повел их в атаку. Меня он тоже взял с собой – убивать пиратов, чтобы в схватках и резне довести владение мечом до совершенства.
— С тех пор, стоило дойти слухам, где объявились пираты, старший братец Юань тотчас вел нас туда на расправу и старался разузнать, где их логово, чтобы вырезать разбойников с корнем.
— После нескольких таких походов пираты то ли пали духом от страха и перестали соваться, то ли были и вовсе истреблены, так что в наших краях стало куда спокойнее… Местный уездный начальник, проведав об этом, даже сам подал прошение, желая испросить для старшего братца Юаня заслуженную награду.
Разумеется, ради уважения к старшим вдаваться в подробности Линь Пинчжи перед Юэ Буцюнем не стал.
В расправах над пиратами Юань Дагу всегда продумывал тактику. Луки были сложны в обучении и стоили дорого, поэтому Юань Дагу смастерил метатели для копей и пращи, выдав их тем, чьи боевые навыки были самыми слабыми. При встрече с пиратами эти бойцы наносили первый удар издалека, сбивая натиск противника.
Затем люди с пятиметровыми длинными пиками выстраивались в аккуратный строй, не позволяя разбойникам подобраться близко и сужая пространство для их маневров.
А в настоящую сечу вступали самые сильные – и среди них Юань Дагу.
Каждый раз, когда доходило до ближнего боя, Юань Дагу приходил в исступление от дикого восторга: он размахивал мечом-чжаньмадао на самом переднем краю, и низкорослые пираты, что прыгали вокруг с кривыми клинками, гибли от каждого его удара – по человеку за взмах. Когда Юань Дагу бросался в атаку, вокруг поднимался настоящий кровавый вихрь, и от тех разбойников даже целых тел не оставалось. Именно благодаря руководству столь грозного полководца их разношерстная ватага и добилась успеха.
Те бродяги из цзянху любили покрасоваться и отчаянно стремились показать себя, но Юань Дагу поочередно разбил каждого, заставил покориться, научил их слаженным действиям и железной дисциплине, так что в конце концов всё стало выглядеть весьма солидно.
Мало того, во время схваток с пиратами Юань Дагу иной раз выкрикивал всякую белиберду вроде «Кровавая жертва Богу-Императору, череда черепов на золотом троне!», а под конец вычерчивал кровью убитых на земле странную восьмиугольную фигуру, после чего рубил головы пиратам, носившим нелепые прически, связывал их пучками по тринадцать штук и складывал горкой.
Линь Пинчжи однажды спросил Юань Дагу, зачем он это делает, а тот ответил, что ему просто весело. Линь Пинчжи же посчитал, что дело тут наверняка куда сложнее, и решил, будто это колдовские чары и черная магия, чтобы души погибших пиратов не знали покоя даже после смерти.
Впрочем, когда позже Линь Пинчжи воочию узнал о злодеяниях пиратов, его от тех жутких картин бросило в жар, на лбу вздулись вены, а глаза налились кровью. С тех пор, расправляясь с разбойниками, он не знал ни жалости, ни сомнений.
Даже смерть не могла избавить тех пиратов от его гнева. Будь у него способ отправить их в восемнадцатый круг преисподней на вечные муки, он бы непременно это сделал – и теперь он вполне понимал, почему Юань Дагу поступал именно так.
Именно в ходе истребления пиратов Линь Пинчжи и прошел свою закалку: его боевое мастерство и владение мечом крепли в крови, а от прежней спеси и замашек избалованного богатого сыжка в нем почти ничего не осталось.
Убедившись в уровне боевых навыков Линь Пинчжи, Юэ Буцюнь обучил его базовой внутренней технике секты Хуашань и велел усердно заниматься, а вот за обучать мечу секты Хуашань пока не спешил.
В конце концов, в боевых искусствах превыше всего ценилось умение, заложенное с детства: сухожилия и мышцы должны формироваться смолоду, а когда человек уже в возрасте и тело полностью сформировалось, осваивать новые стили становится куда тяжелее.
Техника же меча, переданная Линь Пинчжи Юань Дагу, подходила ему идеально, а внутреннюю энергию можно было накапливать постепенно.
Юэ Буцюнь согласился взять Линь Пинчжи в ученики, и Линь Чжэньнань, чей дом всё еще располагал средствами, разумеется, должен был устроить надлежащую церемонию посвящения.
Отыскав благоприятный день, они пригласили мастеров цзянху засвидетельствовать обряд, после чего закатили роскошный пир. Столы для гостей накрывали целых три дня, и все эти цзянхуские воители и простые соседи наелись до лоснящихся лиц.
Пользуясь случаем, новость о том, что молодой господин охранного агентства «Фувэй» стал учеником Юэ Буцюня из секты Хуашань, быстро разошлась повсюду.
Уже после пира по случаю принятия в ученики Юэ Буцюнь сказал Линь Чжэньнаню:
— Цпавный цзяо… — Тьфу ты, главный цзяо… — То есть, господин главный распорядитель… — То есть, главный распорядитель, скоро состоится церемония золотого таза для омовения рук старшего братца Лю Чжэнфэна из секты Хэншань. После этого я поведу учеников обратно в горы… Пинчжи на этот раз отправится со мной.
— Во-первых, представлю нового ученика товарищам по цзянху, а во-вторых, отведу Пинчжи в горы, чтобы он мог всецело сосредоточиться на тренировках: в ближайшие полгода-год вернуться он не сможет.
— Однако среди моих учеников есть те, чье мастерство хоть и не достигло вершины, но сами они тренируются со мной уже много лет и в деле не подведут. Когда я вернусь в горы, то пришлю их сюда охранять ваше охранное агентство «Фувэй». Если объявятся бродяги из цзянху, одно упоминание нашей секты Хуашань должно заставить их проявить уважение.
Линь Чжэньнань ответил:
— Ничего страшного, ничего страшного… Уважаемый глава Юэ, наше охранное агентство «Фувэй» имеет отделения в землях Хунани и Гуандуна. Как раз сейчас у нас намечается конвой с грузом в Хунань, и если вы не возражаете, можете отправиться в путь вместе с нашими людьми – толпой путешествовать куда безопаснее.
У охранных агентств имелись собственные проверенные дороги для конвоев, на всем пути были расписаны надежные постоялые дворы, да и с собой они возили уголь, очаги и котлы, позволявшие готовить в дороге. Это куда удобнее и приятнее, чем просто скакать на лошадях вдвоем-втроем и перекусывать сухими лепешками.
Раз Линь Чжэньнань предложил такое, Юэ Буцюнь, разумеется, с радостью согласился.
Два дня спустя они вчетвером – учитель, ученик и отец с дочерью – выступили в путь вместе с конвоем охранного агентства «Фувэй», направляясь в земли Хунани.
Чем ближе они подбирались к Хунани, тем больше встречали на дороге людей из мира боевых искусств. Все они держали путь в один и тот же город Хэншань – на церемонию золотого таза для омовения рук, которую устраивал Лю Чжэнфэн.
Кое-кто узнавал Юэ Буцюня и спешил первыми поприветствовать его. Юэ Буцюнь нисколько не гнушался столь низкого происхождения встречных и отвечал каждому, являя собой истинный образец благородного мужа.
По прибытии в Хунань подобных встреч стало еще больше. На людях Юэ Буцюнь по-прежнему держался с безупречной вежливостью, но в тишине и уединении откровенно уставал от этого.
Комментарии